О трагизме, или Густав Малер5

• Александр Привалов

Он был неимоверно одарён. Людей с таким градусом, с такой интенсивностью дара на свете и случалось-то немного (между прочим, и им, и с ними обычно бывало тяжело). Увы, той стороны его гения, которая его прославила первой, нам оценить не дано. Нет, несколько записей Малера-исполнителя существует, да цена им грош. Это отрывки его работ, переложенные для фортепьяно. Дважды пустое дело. И музыку его на клавире слушать не следует: он сам говорил, что мыслит не мелодиями, а прямо оркестровой тканью; и не пианистом был Малер. Дирижёром он был — и, похоже, важнейшим в анналах этого нестарого искусства. Говорят, какое-то представление о его манере (короткая фразировка, предельно гибкие ритмы etc.) давало дирижирование Бруно Вальтера. Записи Вальтера, к счастью, налицо; он прекрасный мастер, но один из — и уж точно не первый. Как по нему восстановишь, каким был его учитель? Тот-то был вне всякого ряда. Чайковский, приехав на немецкую премьеру «Онегина», которую готовил Малер, после первой же посещённой репетиции написал домой, что дирижёр — «истинный всесторонний гений». Брамс, который Малера, ясное дело, терпеть не мог, советовал слушать «Дон Жуана» только под малеровским управлением. Он электризовал любых музыкантов — и любую публику, — и этого уже никому и никогда не услышать.

Композиции же его нам известны, и об их масштабе, об их влиянии на мировую музыку можно не гадать — мы знаем, как они огромны. Это не юбилейная гипербола; Шнитке, сказавший, что Малер «предопределил развитие музыки на протяжении всего XX века», говорил не к круглой дате — и это, в общем-то, правда. Шостаковича, принадлежащего к числу центральных фигур музыкального столетия, даже дразнили эпигоном Малера, хотя он просто писал на малеровском языке — за отсутствием приемлемых альтернатив. У кого-то из недругов Малера сказано: «Как Крупп не производит ничего, кроме пушек, так Малер не производит ничего, кроме симфоний». Сравнение ехидное, но по нему видно, каким мощным и неотразимым виделось современникам шествие малеровских работ, — таким оно и было. Проживи он хоть немного дольше своих пятидесяти, успел бы окончательно стать классиком ещё при жизни. Впрочем, трудно удержаться от мысли, что покинул он этот мир — как и пришёл в него — очень и очень вовремя.

В его сочинениях, всегда страстных и (по любимой его сверстником, Чеховым, похвале) нервных, есть всё; есть, разумеется, и прекрасные радостные эпизоды, и нежность, и ликование, и что хотите; но заметнее всего трагизм. Музыка — она и вообще особенно весёлой не бывает, но у Малера она открыто трагедийна. О чём бы ни говорили его работы, в них неизменно присутствует смерть. В Первой симфонии смерть отчасти пародийна: «звери хоронят охотника», во Второй — за смертью следует воскресение, но позже она приходит без утешающих поправок. Почти в каждой его симфонии — траурный марш; да и несомненное торжество всегда у него на чёрной подкладке. Это не дешёвая декадентщина — это взгляд на мир. Малер писал: «Всю жизнь я сочинял только об одном: могу ли я быть счастливым, если где-то продолжает страдать другое существо?» — а ведь в этом бренном мире всегда кто-то страдает. Что тут поделаешь? Не в социалистические же верования было Малеру, романтику и гению, впадать; значит, оставалось писать трагическую музыку, надеясь (это было, было у Малера!) на очищающее её воздействие.

Вслушиваясь в созданные Малером апофеозы трагизма, весьма полезно припомнить, что создавал он их ровно под занавес тех (казавшихся нескончаемыми) времён, когда трагизм вообще был возможен. Через год после смерти Малера началась Балканская война — уже совсем недальнее предвестие сараевских выстрелов. А в треклятом августе 1914-го среди прочего канул и сам дух трагедии. Трагедия, как вскоре удачно выразились, была с успехом заменена статистикой — и обратная замена едва ли возможна. Не в том только дело, что чувствующему человеку (бесчувственные трагедий не пишут), узнавшему о газовых атаках, стало почти невозможно сосредоточиться на страданиях личности. Соображения типа «Можно ли писать стихи после Аушвица?» возникали и прежде — например, после Тридцатилетней войны; долгий период без большой крови их излечивает. Кто нынче ежесекундно поминает Ипр (Колыму, Освенцим, Дрезден, Хиросиму)? Но в скрежете людских боен XX века погибло то главное, на чём стояла, наряду со многим другим, и трагедия: твёрдое представление о добре и зле, единая иерархия ценностей. Ведь в современном цивилизованном мире нет ни истины, ни лжи — есть равно досточтимые мнения; нет ни героя, ни злодея, ни хора — есть личности с равно неотъемлемыми правами. И вообще — что вы нам талдычите об Эльсиноре, когда в амазонской сельве еженедельно исчезают два вида насекомых? Если я и утрирую, то лишь для краткости.

Малер и его близкие верили, что его сочинения умеют предсказывать будущее; при этом речь шла, конечно же, о личных и семейных невзгодах («Песни об умерших детях» — смерть маленькой дочери; Пятая симфония — тяжёлая болезнь). Теперь трудно не признать, что малеровские пророчества были несравнимо шире. Его музыка предрекала скорое расставание не с человечеством, так с человечностью. Да, человек и тогда был мерою всех вещей более в риторике, чем на деле; но гуманизм был универсальным языком, понятным с первого звука любому жителю просвещённого мира, — этому и предстояло кончиться. Масштаб провидимого диктовал масштабы пророчеств — отсюда гигантские симфонические полотна; отсюда неимоверные массы исполнителей. Вот Восьмая, самое светлое сочинение Малера, «симфония тысячи участников»: два оркестра, три хора, солисты, орган — такой мощи не знавала история. Написано это как высокая утопия, как тысячеголосый призыв к любви и человечности. Прозвучало — как погребальная песнь, которую человечество поёт по самому себе.

Хорошо, что Малер не успел осознать такого разворота, — и примерно понятно, что сказал бы, кабы успел. Что надо положить все силы, чтобы призыв к любви вновь зазвучал прямо. Ну и правильно — что тут ещё скажешь.

• Новости от 21 мая 22.20
• Михаил Кравченко был не только талантливым бизнесменом, но и поэтом, путешественником и настоящим романтиком
• Прощай, Тонино