На деревню девушке

Книги
«Эксперт» №45 (729) 15 ноября 2010
В романе Михаила Шишкина «Письмовник» автор, герои и читатели напряженно вглядываются в поединок любви и смерти, гадая, кто же в конце концов победит
На деревню девушке

Есть такая известная детская игра — превращение мухи в слона. Берется слово «муха», и в нем постепенно заменяется по одной букве таким образом, чтобы в конце концов получилось слово «слон». Михаил Шишкин занят примерно тем же самым, только вместо «мухи» и «слона» он играет в «любовь» и «смерть». В начале Саша и Володя полны любовью, они пытаются объяснить себе и друг другу загадку охватившего их чувства. Но постепенно все пространство, отводившееся под любовь, заполняется смертью — разнообразной, физиологически подробной, но неотразимо притягательной для героев. «Все великие книги не о любви вовсе. Только делают вид, что о любви, чтобы читать было интересно. А на самом деле о смерти. В книгах любовь — это такой щит, а вернее, просто повязка на глаза. Чтобы не видеть. Чтобы не так страшно было», — комментирует автор при помощи одного из персонажей.

Сюжетная мотивировка такой метаморфозы — призыв Володи в позднесоветскую армию, отправляющуюся (фирменный шишкинский ход со смешением времен) в Китай подавлять боксерское восстание, случившееся в самые первые годы XX века, накануне Русско-японской войны. Немедленно по прибытии к театру военных действий Володя гибнет. Но — «Поднебесная потому и Поднебесная, что в ней умирают, но продолжают жить дальше». И потому бодрая похоронка сообщает безутешным родителям: «Ваш сын погиб, но он жив и здоров». А мертвый писарь делает запись о собственной смерти («один солдат очень глупо погиб: оказался под самой лебедкой, что-то сорвалось, его придавило ящиками») и продолжает писать письма девушке, оставшейся в другом времени и пространстве. И она ему отвечает, рассказывая о неудачном замужестве, выкидыше, смерти родителей. Вот только письма пока не доходят, скапливаются где-то, зато потом «хлынут, как через запруду», и адресаты получат по целой охапке. Ведь «не доходят только те письма, которых не пишут»…

Шишкина принято считать писателем лингвоцентричным — для него, мол, по-настоящему существует только язык, а все персонажи суть проекции, порождения языка, составленные из слов, как детская башня из кубиков. До некоторой степени это и впрямь так, только с существенными уточнениями. Русская литература знает великие романы, основное содержание которых составляет как раз таки жизнь языка, приставок и суффиксов — вспомнить хотя бы «Между собакой и волком» Саши Соколова. Но Шишкин примыкает к этой традиции только отчасти и скорее по внешним признакам, чем по сути. Вот и герой «Письмовника», начинающий писатель, отчаявшись заклясть словом «мерзлую вселенскую пустоту», приходит к выводу, что «все, что в жизни происходит важного, — выше слов». Но и осознав это, продолжает писать. Ибо язык — единственный имеющийся в распоряжении человека способ пробиться к тому, что за словами, единственная возможность зафиксировать свое бытие и протоптать тропинку в бессмертие. И потому все в романе что-то пишут: сочиняют письма Володя и Саша, прокалывает шилом толстую бумагу слепой Володин отчим, и даже случайно забредший в сюжет гравер всю