Гроб с музыкой

• Ада Шмерлинг

Архив пресс-службы

На весенней премьере в Риге присутствовал весь латвийский истеблишмент, включая президента Латвии. В Москве публика была попроще, а зал неполон, несмотря на то что нынешний визит Национального театра Латвии — первый после распада СССР.

Отсутствие аншлага, впрочем, с постсоветскими отношениями между Россией и Латвией никак не связано: еще меньше зрителей было этим летом на спектаклях Чеховского фестиваля. Так что можно считать, что рижанам даже повезло. Благо, у нашей инертной публики, которую с трудом можно заманить на гастролеров, на этот раз был свой особый резон для похода в театр — возможность посмотреть на новую работу Кирилла Серебренникова без привычных «отягчающих обстоятельств» вроде лиц столичных актеров.

В итоге приезд латышей оказался тем удачным случаем, когда публика смогла мысленно нажать на «reset» и, «сбросив» все свои прежние настройки, взглянуть на режиссера свежим глазом. Нажал на «reset», оказавшись за рубежом, видимо, и сам Серебренников. В результате вместо ожидаемого, согласно русской театральной традиции, спектакля-тяжеловеса с подробной психологической проработкой характеров и сложной смыслообразующей идеей спектакля из «Мертвых душ» получился динамичный тематический капустник.

В пересказе Серебренникова вся поэма Гоголя уложилась в одно двухчасовое действие, текст распался на серию технично скомпонованных микроновелл, перипетии чичиковской аферы с покупкой мертвых крепостных свелись к лапидарным диалогам и гривуазным фоновым сценкам с переодеваниями артистов в помещичьих жен и ноздревских собак. Неудивительно, что такой спектакль смотрелся легко, местами даже с улыбкой. Хотя его внешние характеристики к смеху вроде бы не располагали.

Помимо приема травестийности (все роли, включая женские, играют мужчины), все остальные формо- и смыслообразующие элементы спектакля очень пасмурные. Декорации — пустая тесная фанерная коробка, имеющая все очевидные фактурные и конструктивные признаки гроба. Основная тема сценографии зарифмована с гробоподобной формой мобильных шкафов, в которые периодически зачем-то попадает Чичиков и, будто Гоголь, живьем зарытый в землю, бьется головой о стенки шкафа.

Для усиления основной темы добавлен лейтмотив некрофилии, которой все персонажи Гоголя, по замыслу Серебренникова, страдают либо в скрытой, либо в открытой форме (как Плюшкин, превративший свой дом в прозекторскую). Приемы визуализации подземного мира поддержаны лексически — многократным повторением на протяжении всего спектакля слова «червь». Причем все звучащие на сцене тексты, соответствующие могильной метафорике спектакля, цитируются, естественно, по книге Гоголя.

Для разбавления густого мрака кладбищенских метафор, из которых режиссер создает гоголевское царство упырей-помещиков, в спектакль включен цикл мелодичных зонгов на музыку Александра Маноцкова. Текст песен заимствован из лирических отступлений «Мертвых душ» и поется на языке оригинала.

Если верить латвийской прессе, режиссерская изобретательность Серебренникова вызвала в Риге зрительский энтузиазм. Вдохновилась ею и часть московской публики, судя по всему, так и не заметив, что гробовой форм-фактор спектакля плюс уподобление персонажей «Мертвых душ» могильным червям, меланхолические зонги и фривольная гендерная чехарда — вот, собственно, и все, что можно сказать про спектакль. Для черной комедии вполне достаточно. Для великого романа Гоголя — нет. 

• Мировой ИТ-лидер в альянсе с топовым актерским ВУЗом ставит необычный спектакль
• «Происходит всеобщая фестивализация театральной жизни и разрушение границ между театральными национальными культурами», - Марина Давыдова, главный редактор журнала «Театр», арт-директор фестиваля NET.
• Почему современной России необходим уличный театр