Тот же или нет?2

• Екатерина Бирюкова

Фото: РИА Новости

На фоне многолетней, сверхдорогой, распиаренной и окруженной скандалами реконструкции Большого театра ремонт Большого зала Московской консерватории выглядит гораздо более скромным событием. Но в музыкальном мире именно этот ремонт был самым важным, почти личным и очень нервным делом для каждого, кто имел к нему отношение. Большой зал, в первую очередь его акустика, — это музыкантская святыня. Музыкантам мало дела до того, какого цвета в нем стены (хотя лучше, конечно, чтобы такого же, как в детстве); главное, чтобы звук ровно долетал и до партера, и до второго амфитеатра, чтобы он был красивый, чтобы удобно было слышать друг друга на сцене.

И вот спустя год после начала реконструкции Большой зал, как и было обещано, открыт — вопреки всем сомнениям в возможностях строителей и бюджетных денег. В нем — в полном соответствии с многолетней традицией — соревнуются пианисты Конкурса имени Чайковского. Но самыми первыми в зале играли все же не они — его смотринами стал концерт нового, 142-го, выпуска Московской консерватории.

Как бы ни ценен он был для ушей, новый БЗК требует, чтобы прежде всего на него взглянули новыми глазами. Ничего не скажешь — красив. Гордый храм в стиле неоклассицизма, он будто стряхнул наросшую за век чешую и стал стройнее, графичнее, светлее и воздушнее. Главная новость — огромный витраж с покровительницей музыки святой Цецилией, вставленный в окно, которым заканчивается основная лестница. Уже выросло несколько поколений, привыкших на этом месте к темному пятну довольно анекдотичной картины Репина «Славянские композиторы», написанной в свое время для ресторана «Славянский базар», где Глинка, Балакирев, Даргомыжский, Римский-Корсаков, братья Рубинштейн, Гурилев, Бортнянский и композиторы помельче общаются со своими польскими и чешскими коллегами.

Картина попала сюда после того, как в 1941 году от разорвавшейся поблизости бомбы окно с витражом разбилось вдребезги и оконный проем размером 5 на 4,3 метра замуровали. Драгоценные осколки витража долго хранились, но в 1990-е были выброшены на свалку. Осталась только горсть стекла, сохраненная по собственной инициативе Александром Бернштейном из Моспроекта-2, — это стекло и было использовано для подбора современных аналогов. Новая Цецилия работы мастерской Вадима Лебедева (сотрудника отдела реставрации и истории витражей Эрмитажа) — конечно, полнейший новодел, но, что и говорить, подходит она этому уникальному пространству гораздо лучше Репина, сосланного теперь в боковой отсек холла.

К новой консерватории надо заново привыкать. Она совершенно другая. Нет больше интеллигентной облупленности, вместо простодушного советского желтого цвета — изысканные полутона, напоминающие о том, что время рождения зала — 1901 год, эпоха модерна. Винтовые лестницы, ведущие в амфитеатры, из унылой подсобки превратились в такое украшение, что глаз не оторвать. На самом парадном месте, в былые времена отведенном под туалеты, теперь устроен буфет. Снаружи Большой зал сейчас выглядит фантастическим оазисом посреди старой реальности учебных корпусов, которые тоже ждут новой, отремонтированной жизни, но уже без такого грозного дедлайна, каким для БЗК был Конкурс Чайковского.

Есть и другие изменения, напрямую связанные с акустикой (которую, к слову сказать, зарегистрировали как памятник культуры, где нельзя ничего менять). В амфитеатре коленки больше не упираются в стоящий впереди ряд. Это значит, что скамейки построены заново. Кресла и пол в партере тоже новые; а еще расчистили захламленный подвал под залом — все это сказывается на жизни звука. Что с акустикой? Честно говоря, ее тоже не узнать. Объявлено, что, судя по сделанным замерам, она лучше прежней — что бы это ни значило. Но одно дело цифры, другое — субъективное восприятие. Звук какой-то новый, чужой. Появилось больше гулкости — вполне объяснимой в связи с новым подвальным резонатором. И ясно, что музыкантам и слушателям нужно заново знакомиться со здешней акустикой, заново с ней сдруживаться, аккуратно к ней приспосабливаться, понимая, что еще некоторое время зал, переживший тяжелую операцию, будет меняться, оживать, приходить в себя и вспоминать о своей легендарной «намоленности».     

• «Главное, что есть в самом характере клезмерской музыки, – это свобода», – полагает Гиора Фейдман
• Евроазиатское аllegro maestoso
• Мелочи совкомпозиторской жизни