Языческая проза1

• Наталия Курчатова

Осокин Денис. Овсянки: рассказы, повесть

Денис Осокин — явление, однокоренное Алексею Иванову, хоть и полярное со стилистической точки зрения. Иванов — энергичен, масштабен, многословен, живописен; Осокин — лаконичен, прозрачен и одновременно темен, у него будто все время давление ниже нормы. Но, как Иванов в свое время «Сердцем Пармы» и «Золотом бунта», а также телепроектом «Хребет России», к которому имел непосредственное отношение, поднял из глубокого забытья континент Урал с его вогулами, казаками, самостийными князьями, горнорабочими и сплавщиками, так и Осокин, подбираясь со стороны экспериментальной литературы и фестивального кино, делает то же самое для Поволжья. Если у Иванова стержнем был горный хребет, то у Осокина — великая река. И как там, так и здесь при восстании неведомой земли, исторической памяти проступают неброские черты физиономии, напоминающей «сырую картофелину». Иванов с Осокиным, кроме прочего, еще и поделили тайный континент почти по линии границы между племенами финнов (мордва, удмурты, коми) и угров (ханты и манси).

Это очень странное чувство для русского человека — начинаешь любопытничать насчет причудливых, только на взгляд профана, финно-угорских культур, в изобилии присутствующих на территории страны, от Балтики до Сибири, и обнаруживаешь, что мелодический строй народных песен зачастую близок тому, какой мы привыкли считать своим, «русским». Что кокошники есть национальный головной убор женщин мордвы; что обычаи, кухня, да и самый характер… О финно-угорском происхождении большей части топонимов и гидронимов Европейской России, Севера, Урала, Верхнего и Среднего Поволжья нечего и говорить.

Что же такое, спросит пытливый читатель, неужто мы завоеватели? Или, напротив, кто кого ассимилировал? Посмотри в зеркало, говорит в таком случае писатель Осокин, — кого ты там видишь? Как правило, то же самое лицо, выразительностью напоминающее сырую картофелину: симбиоз славянских и финских черт с преобладанием последних. Славянский язык, византийское богословие, монгольский милитаризм и терпеливое упорство евразийских индейцев, ставших основой всему остальному, — вот такая получается великорусскость.

Осокин пытается говорить от лица этих самых «индейцев». В повести «Овсянки», ставшей основой одноименного фильма, он пишет о народе меря, исчезнувшем (вернее, растворившемся в нарождающемся великорусском) аж в XIV веке. Реконструирует лицо, как художник (благо далеко ходить не нужно — посмотри в зеркало!). Заново придумывает обряды, в том числе пронизанный неизбывной тоской обряд тайных похорон, когда умершего провожают именно те люди, с которыми он жил жизнь. Объясняет свободу сексуальных нравов отголосками язычества. С упоением вглядывается в плоско-лесистые, сочащиеся водой пейзажи. Пересоздает заново окружающий и проникающий в человека мир; назовет возлюбленную веретеницей, и как-то так это западает, что потом пересказываешь друзьям: и вот муж вплетает умершей веретенице в лобковые волосы цветные ленточки, а те смеются — откуда у ящерицы волосы на лобке?

Рябина у Осокина не рябина, а друг и советчик, ветер волнами гладит воду, анемоны — это не цветы. А мир, в котором все это живет, — юн и бесстыден; языческий мир, вернее, языческая его изнанка (или лицо?). У Осокина особые мелодика и графика, сказочные — не далеко не близко, не высоко не низко…

Сборник «Овсянки» составляют 27 книг; это не книги в обычном понимании, каждая из них может быть повестью, причетью, заговором, современной прозой, быличкой. От «Фигур народа коми» до вещи под названием «Половая связь Еужена Львовского с зеркалом» — как от Сыктывкара до Любека, но в то же время, опять же, — не далеко, не близко. Сосредоточившись сейчас на финно-угорской теме (Алексей Федорченко уже приступил к съемкам фильма по его сценарию — «Небесные жены луговых мари»), Осокин как художник не ограничивается этим. Вторая территория его притяжения — Восточная Европа: Балканы, Польша — исконные земли славян. Таким образом, более всего его лирические экзерсисы напоминают попытку пения с использованием генетических кодов, распространенных, условно, от Праги до Перми (дальше уже вотчина Иванова). И это очень большая и нужная работа. Если история Западной Европы более или менее ясна даже в самых темных и экзотичных ее ликах, которые со временем стали чуть ли не брендами (туристы едут в Бретань или в Уэльс как в кельтские заповедники, смотрят альбигойский Монсегюр или мавританское искусство в Испании), то, чем дальше на Восток, тем более принужденно-стройна линия времени, своего рода хронологическая вертикаль: Киевская Русь—татары—Владимиро-Суздальская Русь—Москва… Что было до, что между, под, над, вокруг?

Надо сказать, что собственно герои этнографических изысканий Осокина (писал диссертацию на кафедре фольклора в Сыктывкаре), сохранившие культуру и язык представители финно-угорских народов, к его творчеству относятся со строгостью; то и дело встречаешь на форумах мари или мордвы гневное восклицание: не заплетаем, мол, ленточки веретеницам ни в какие такие волосы! Что лишний раз доказывает: Осокин, такой какой он есть, нужен не столько живым автохтонам с их священными дубами, сколько тем, кто с полным основанием считает себя русскими, но нет-нет да прижмется лбом к рябине — в безотчетной тоске. Тем, в ком сплелось столько разных песен, что нужен, да, поэт, чтобы расшифровать их такой очевидный, но до поры скрытый смысл.

Осокин Денис. Овсянки: рассказы, повесть. — М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2011. — 624 с. Тираж 3500 экз.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание