Языческая проза

Книги
«Эксперт» №26 (760) 4 июля 2011
Лирическое повествование Дениса Осокина ныряет в Волгу, Каму, Нею, Оку, Вытегру или Казанку — и достигает головокружительных глубин народного подсознания
Языческая проза

Денис Осокин — явление, однокоренное Алексею Иванову, хоть и полярное со стилистической точки зрения. Иванов — энергичен, масштабен, многословен, живописен; Осокин — лаконичен, прозрачен и одновременно темен, у него будто все время давление ниже нормы. Но, как Иванов в свое время «Сердцем Пармы» и «Золотом бунта», а также телепроектом «Хребет России», к которому имел непосредственное отношение, поднял из глубокого забытья континент Урал с его вогулами, казаками, самостийными князьями, горнорабочими и сплавщиками, так и Осокин, подбираясь со стороны экспериментальной литературы и фестивального кино, делает то же самое для Поволжья. Если у Иванова стержнем был горный хребет, то у Осокина — великая река. И как там, так и здесь при восстании неведомой земли, исторической памяти проступают неброские черты физиономии, напоминающей «сырую картофелину». Иванов с Осокиным, кроме прочего, еще и поделили тайный континент почти по линии границы между племенами финнов (мордва, удмурты, коми) и угров (ханты и манси).

Это очень странное чувство для русского человека — начинаешь любопытничать насчет причудливых, только на взгляд профана, финно-угорских культур, в изобилии присутствующих на территории страны, от Балтики до Сибири, и обнаруживаешь, что мелодический строй народных песен зачастую близок тому, какой мы привыкли считать своим, «русским». Что кокошники есть национальный головной убор женщин мордвы; что обычаи, кухня, да и самый характер… О финно-угорском происхождении большей части топонимов и гидронимов Европейской России, Севера, Урала, Верхнего и Среднего Поволжья нечего и говорить.

Что же такое, спросит пытливый читатель, неужто мы завоеватели? Или, напротив, кто кого ассимилировал? Посмотри в зеркало, говорит в таком случае писатель Осокин, — кого ты там видишь? Как правило, то же самое лицо, выразительностью напоминающее сырую картофелину: симбиоз славянских и финских черт с преобладанием последних. Славянский язык, византийское богословие, монгольский милитаризм и терпеливое упорство евразийских индейцев, ставших основой всему остальному, — вот такая получается великорусскость.

Осокин пытается говорить от лица этих самых «индейцев». В повести «Овсянки», ставшей основой одноименного фильма, он пишет о народе меря, исчезнувшем (вернее, растворившемся в нарождающемся великорусском) аж в XIV веке. Реконструирует лицо, как художник (благо далеко ходить не нужно — посмотри в зеркало!). Заново придумывает обряды, в том числе пронизанный неизбывной тоской обряд тайных похорон, когда умершего провожают именно те люди, с которыми он жил жизнь. Объясняет свободу сексуальных нравов отголосками язычества. С упоением вглядывается в плоско-лесистые, сочащиеся водой пейзажи. Пересоздает заново окружающий и проникающий в человека мир; назовет возлюбленную веретеницей, и как-то так это западает, что потом пересказываешь друзьям: и вот муж вплетает умершей веретенице в лобковые волосы цветные ленточки, а те смеются — откуда у ящерицы волосы на лобке?

Рябина у Осок