Гротеск в пределах допустимого

Юлия Попова

Открывшаяся в Третьяковской галерее выставка Бориса Григорьева впервые по-настоящему знакомит с творчеством художника, чье имя в России известно больше, чем картины

Консьержка. 1918

Архив пресс-службы

Для нашей публики имя Григорьева всегда существовало отдельно от его произведений. В советское время художника особенно не выставляли, не публиковали, не изучали — потому как эмигрант. По этой же причине он пользовался и особым неофициальным признанием («тот самый Борис Григорьев!»). Ни в Третьяковке, ни в Русском музее не было экспозиции, благодаря которой можно было бы представить себе творчество этого мастера сколько-нибудь полно. Позже, когда его картины стали по одной появляться на сборных выставках, они неизменно превращались в гвоздь программы. Во-первых, потому что часто были самого большого формата. Во-вторых, потому что их насыщенные цвета и гротескные формы бьют наотмашь.

Выставка, уже побывавшая в Петербурге в Русском музее и открывшаяся сейчас в Москве, — это полторы сотни работ из музеев двух столиц, других российских городов, российских и зарубежных частных собраний. Из этой рассыпанной едва ли не по всему миру мозаики восстанавливается творческий портрет русского художника первой половины ХХ века с не вполне типичной биографией. За свою не слишком долгую — 53 года — жизнь Борис Григорьев работал не только в России и Европе, но и в США, и в Латинской Америке — и везде был признан, востребован, не испытывал недостатка в заказах.

Диктатура линии

Столько Григорьева разом и в самом деле мало кто видел. Тем более — столько рисунков, которые первыми принесли ему славу. Чтобы стать настоящим мастером этого жанра, требуется адское терпение и особый аналитический подход к форме. Подход, который проявляется затем во всем, в том числе и в картинах, написанных маслом по холсту. Среди учителей Григорьева в Высшем художественном училище при Академии художеств был известный график Дмитрий Кардовский, чьи иллюстрации к «Горю от ума», «Ревизору», «Петру I» знакомы едва ли не каждому. Но еще не закончив академического образования, Григорьев стал членом объединения молодых художников «Студия импрессионистов». Название это, впрочем, начинающие живописцы взяли себе по недоразумению, потому как к французскому импрессионизму их поиски имели куда меньше отношения, чем к экспериментам модных тогда футуристов.

Академическая выучка и увлеченность новым европейским искусством породили собственную манеру Григорьева, не чуждую гротеска, но весьма дисциплинированную.

Сафо. Маска. 1916

Архив пресс-службы

Публика узнала Григорьева по выставкам «Мир искусства» 1910-х годов. Тогда «Мир искусства» уже не был кружком единомышленников с общими идеалами, пропитанными пассеизмом. Все это осталось в прошлом, как и роскошные номера одноименного журнала со статьями Александра Бенуа и иллюстрациями Константина Сомова и Мстислава Добужинского. Теперь это было лишь выставочное объединение, позволявшее показывать свои работы художникам, не похожим друг на друга. Среди многих непохожих Григорьев выделялся непохожестью на всех сразу. Во-первых, это была великолепная графика, во-вторых, это был Париж: Григорьев выставлял рисунки, сделанные во время своих парижских путешествий. В них, конечно, не обошлось без разнообразных французских влияний: Тулуз-Лотрек и другие явно направляли если не руку, то взор художника. Григорьев рисовал «непарадный» Париж, отдавая должное обитательницам борделей. Именно последние, разнообразно оголенные и раскорячившиеся, по большей части и представлены в серии блестящих рисунков, которые затем составили его знаменитую книжку «Intimitè», вышедшую тиражом в тысячу экземпляров в 1918 году.

Григорьев очень быстро получил признание как виртуозный график. Сам Николай Пунин, авторитетнейший критик того времени, посвятил ему восторженные строки, не преминув, однако, высказаться в том смысле, что виртуоз-то он виртуоз, но великой мысли и глубокого чувства чужд.

От Расеи до Сантьяго

Воображение Григорьева занимал не только Париж. В 1917–1918 годах он создал цикл «Расея», состоящий из девяти картин и нескольких десятков рисунков. Картины эти довольно холодные, несмотря на темпераментный цвет и очень напряженные линии. Эти линии буквально препарируют лица крестьян, обостряя до предела их гротескную геометрию, сообщая экзотическую театральность. После он успел поучаствовать в подготовке праздничного оформления Петрограда к годовщине революции, посотрудничать с Луначарским, принять участие в одной из первых советских больших выставок, устроенной в Зимнем дворце, и получить некоторые авансы от большевистских чиновников от культуры. Но в 1919-м Борис Григорьев из России все-таки уехал — посадил свою семью в лодку и тайно отплыл в Финляндию. Так началась его другая жизнь, очень разнообразная по своей географии.

К Германии и Франции, где он жил поначалу, с 1921 года прибавились Соединенные Штаты. Там Григорьев работал и в Нью-Йорке, и во Флориде. В 1927 году он оказался в Чили, где ему предложили стать профессором Академии художеств. Он отправился в Сантьяго, но в стране произошел государственный переворот. Домой во Францию Григорьев возвращался долго — через Аргентину, Уругвай, Бразилию. И везде писал и рисовал. Слава от Григорьева не отворачивалась. Его превосходная графика на Западе ценилась не меньше, чем в России. И существовала еще одна область, в которой он был очень востребован — портрет.

Свои первые знаменитые портреты Григорьев сделал еще в России. Среди тех работ — портрет Мейерхольда. Авангардный режиссер, одетый в черное и белое, изображенный так, словно его тело свело судорогой, — гротескное воплощение его собственных идей о механике актерского движения. Он и смешной, и немного пугающий, как злая марионетка. Известный портрет лежащего Шаляпина в халате поразителен не только своими размерами и разгулом кроваво-красного цвета, но и тем, что он нарочито приземлен, что фактура затмевает в нем всякие намеки на возвышенное начало, которого вольно или невольно ждешь от портрета большого артиста. Взять Шаляпина у Серова или у Кустодиева: барин барином, вальяжный, красуется, но все-таки какой одухотворенный! А у Григорьева — большой кусок мяса. Зато написано и виртуозно, и экспрессивно, и современно.

Собственно говоря, все григорьевские портреты не про возвышенное. На каждом — доведенная до предела своей выразительности фактура. Обостренная, но в то же время и не знающая крайностей, без трагического раздрая, как, скажем, у немецких экспрессионистов. Нет, у Григорьева модель всегда находится в ладу и с собой, и с духом времени, за который у него отвечают стилизованные, воспитанные рисунком линии. В совокупности этих достоинств и скрывается причина успеха художника в 1920–1930-е годы. Он создал не просто много портретов, а новый тип портрета: виртуозного, но не похожего на прежний салонный вариант благодаря динамичному, модернистскому языку. Неудивительно, что портреты ему заказывали и бизнесмены, и светские дамы, и артисты, и богема по обе стороны океана. Работы портретного жанра, равно как и григорьевская графика, и пейзажи, прекрасно чувствовали себя в пространствах, декорированных по тогдашней моде. Этот контекст на выставке, конечно же, надо домысливать. Зато он позволяет понять, насколько впрок пошли Борису Григорьеву уясненные в начале ХХ века уроки рисунка и парижской жизни.

Статьи на тему: «Современное искусство»