Телесные упражнения

Юлия Попова

В рамках Года итальянской культуры в ГМИИ имени А. С. Пушкина открывается выставка Караваджо — художника, подарившего имя целому направлению в живописи

Юноша с корзиной фруктов. 1593

Из архива пресс-службы

Микеланджело Меризи да Караваджо жил во времена, когда искусство измерялось большими стилями и творчество любого художника уютно располагалось в пределах одного из них, будь то ренессанс, барокко или классицизм. Он же был одним из немногих, чей стиль имел мало общего с совокупным художественным продуктом его времени. И он был единственным, чьим именем названо целое направление в европейской живописи эпохи барокко — караваджизм.

Апостольские пятки

Слава Караваджо связана с Римом. Но родился он в Ломбардии, в местечке Караваджо, куда семья переехала во время чумы, свирепствовавшей в Милане в 70-е годы XVI века. Позже он выучился живописи и начал работать в Милане, но из-за драки, в которой ранил офицера, бежал из города. Так в самом конце XVI века он и оказался в Риме, без денег, без друзей.

На рубеже XVI—XVII столетий в Риме бурлила интернациональная жизнь. Возникшие на волне Контрреформации новые монашеские ордена соревновались друг с другом, строя и украшая свои церкви. К римским антикварам со всей Европы съезжались охотники за древностями и подделками, ко дворам римской знати — ищущие заказы художники. Спрос на искусство был велик, и Караваджо быстро удалось найти себе занятие. У папы Климента VIII был любимый художник Джузеппе Чезари, который поставил производство картин с цветами и фруктами на поток. Караваджо поступил к нему на «фабрику». Вскоре возник и его собственный шедевр — «Корзина с фруктами». Потом фрукты оказались в руках юноши на другой, не менее знаменитой, его картине — она приехала в Москву из римской галереи Боргезе.

Для капеллы Контарелли в римской церкви Сан Луиджи деи Франчези он написал картины, иллюстрирующие два события из жизни апостола Матфея: его призвание и мученическую смерть. Картины вызвали фурор: одни восхищались ими, другие считали манеру Караваджо неприличной, уж слишком натуралистично выглядели герои Священного Писания: сплошная плоть, потная, грубая, как у простолюдинов. Но те и другие сходились в одном: это была невиданная живопись. Взять хотя бы «Призвание апостола Матфея». С одной стороны, простые лица, приземленность обстановки, с другой — необычайно сильный театральный эффект. На картинах Караваджо всегда царит полутьма, которую прорезает широкий луч искусственного света. Он-то и выхватывает из темноты главное. Например, лицо и руки удивленного мытаря, на которого указывает Христос. Но в случае с другой картиной, с «Обращением Савла», написанной для капеллы Черази в Санта Мария дель Пополо, этим главным оказывается… конь, с которого рухнул по дороге в Дамаск будущий апостол. Известно, что Караваджо спросили (посетители выставки смогут разделить это недоумение), отчего это у него конь стал главным. Художник на это ответил ничего не значащей шуткой, но дело ясно — просто того требовала композиция. В парной к ней «Казни св. Петра» зрителей смутили босые ноги и грязные пятки персонажей. В «Смерти Марии», которая писалась по заказу римских кармелитов (теперь полотно в Лувре) — простецкий вид апостолов и излишний натурализм, с которым написано мертвое тело Богоматери, моделью для которой к тому же служила известная в Риме проститутка. Но то, что вызывало сомнения у церкви, приводило в восторг частных заказчиков, которые наперебой поручали художнику писать полотна для своих домов и алтарные образы для капелл.

Караваджо и св. Игнатий

Как ни сомнительны были некоторые образы Караваджо с точки зрения церкви, но в целом его натурализм был порождением того же умонастроения, что и предельно эмоциональное, чувственное отношение к религии, которое культивировали проповедники Контрреформации. Телесный опыт они считали надежной опорой при восхождении к божественному откровению. Основатель ордена иезуитов св. Игнатий Лойола еще в середине XVI века объяснил пастве, как пользоваться этой опорой, чтобы добраться до высших материй, в своих «Духовных упражнениях» — руководстве для тех, кто хочет кожей почувствовать тяжесть собственных грехов.

Христос в Эммаусе. 1606

Из архива пресс-службы

Вот, что, например, надо делать, чтобы помыслить себе ад. «Пункт первый: увидеть взором воображения огромные языки пламени и души, как бы заключенные в раскаленные тела. Пункт второй: услышать ушами рыдания, вопли, крики и богохульства против Иисуса Христа и Его святых. Пункт третий: почувствовать обонянием запах дыма, серы, нечистот и гнили. Пункт четвертый: ощутить вкусом горечь — слезы, скорбь и угрызения совести. Пункт пятый: ощутить осязанием, а именно представить, как огонь прикасается к душам и сжигает их». Трудно не заметить, сколько телесного в этих «Духовных упражнениях». Но одно дело текст, другое дело — картина или статуя. Слишком натуралистичные изображения святых всегда вызывали сомнения по части принадлежности к миру духа. Недаром один современник Лоренцо Бернини, глядя на его «Экстаз св. Терезы», высказался в том смысле, что если это и есть божественный экстаз, то он, несомненно, ему знаком.

Шпага на поясе

Один из современников Караваджо говорил, что обычно после двух недель непрерывной работы тот имел обыкновение проводить месяц-другой, слоняясь в компании слуги и со шпагой на поясе по Риму, задирая знакомых и незнакомых. Это времяпрепровождение (надо заметить, не столь уж необычное для римской публики тех лет) часто заканчивалось драками и арестами. В одной из драк он убил, возможно, и не желая того, молодого человека. За голову Караваджо назначили цену, и ему ничего не оставалось, как снова бежать. Караваджо отправился в Неаполь. Из Неаполя — на Мальту, где он пользовался покровительством магистра Мальтийского ордена (что не спасло его от очередного заключения, но, весьма вероятно, способствовало побегу из тюрьмы). Он был на Сицилии, затем снова в Неаполе, потом в Тоскане, где и умер от лихорадки, не достигнув тридцати девяти лет. Выставленные в ГМИИ «Бичевание Христа», «Мученичество святой Урсулы», «Поклонение волхвов» относятся к этому периоду.

Его слава закончилась с его смертью — публика забыла его молниеносно. Но художники не забыли его картин, сказать точнее — манеру. Одни старательно подражали ей, другие испытали ее влияние. Одни использовали эффекты освещения в темном пространстве (среди них и великий Рембрандт), другие (особенно соотечественники Рембрандта) увлеклись простонародными типажами, третьи (испанцы) добавили такого натурализма в сцены мученичества святых, что иной раз при взгляде на них мурашки бегут по коже. А уж вариаций на тему его «Гадалки», «Лютниста», «Вакха» и вовсе не счесть. Прошло не менее двухсот лет, прежде чем воздали должное источнику всего этого — заново открыли Караваджо. В наших музеях подлинный Караваджо едва ли один. Так что эта выставка тоже не лишена привкуса открытия.

Статьи на тему: «Выставки»