«Коллапс империи — не приятные спортивные состязания»

Александр Кокшаров

Как только централизованный политический контроль в СССР стал ослабляться, партийное руководство республик увидело возможность получить «свою маленькую империю». На первый план вышли собственные экономические интересы, а не превращение в независимые государства

Филип Хансон

Фото: Эмма Ригглсоурт

Хотя финальная точка в истории СССР была поставлена в конце декабря 1991 года, процесс распада страны был запущен намного раньше. О причинах этого процесса и его последствиях «Эксперт» побеседовал с профессором политической экономии России и Восточной Европы Бирмингемского университета, ассоциированным научным сотрудником лондонского Chatham House Филипом Хансоном.

— Каковы были главные причины распада Советского Союза?

— Думаю, в этом процессе сыграли значительную роль экономические тенденции. С начала 1970-х годов в Советском Союзе снижались темпы экономического роста и роста производительности труда. Хотя подъем сохранялся до 1989 года, с каждым годом система становилась менее эффективной. Конечно, с похожими проблемами сталкивались и на Западе — не стоит забывать об экономических кризисах, которые потрясли развитые экономики Западной Европы или США в тот же период. Но замедление в СССР становилось все более очевидным из года в год, оно было заметно и простым людям, и руководству. Михаил Горбачев и его команда попытались найти способы борьбы, и их антиалкогольная кампания, и ускорение — изначально это попытка вернуть жизнь в советскую экономическую модель.

Одной из фундаментальных причин деградации советской системы было ослабление политического контроля. Профессор русской литературы Оксфорда Макс Хейуорд как-то сказал: «Сталин был прав в том, что необоснованная формула преобразования общества может держаться лишь на насилии». Политический контроль в СССР стал ослабляться еще при Хрущеве, и уже при Брежневе контроль системы над обществом был несравнимо мягче того, что пережили предыдущие поколения. А при Горбачеве еще меньше — как и в случае с десталинизацией времен Хрущева, по совершенно объяснимым общечеловеческим причинам. Но это было несовместимо с плановой экономикой, в которой принятие решений происходило сверху вниз.

Впрочем, у кризиса советской модели была и другая важная причина — динамика развития военно-промышленного комплекса. На протяжении десятилетий СССР был в состоянии поддерживать паритет с Западом, поскольку командная экономика позволяла концентрировать необходимые для этого ресурсы в нужных отраслях, например в ракетостроении. При этом технологические прорывы в ракетостроении можно было осуществить за счет весьма небольших ресурсов, сконцентрировав их в нескольких конструкторских бюро и затем произведя необходимые десятки тысяч однотипных ракет. Однако в 1980-х фокус развития военной сферы сдвигался от производства вооружений, тех же ракет, в информационные технологии, в системы управления вооруженными силами. В США информационные технологии развивались прежде всего в рамках гражданской экономики (в отличие от технологий ракетостроения, которые были военными), а затем они были задействованы в военной сфере. В СССР огромная доля национального продукта создавалась в военно-промышленном комплексе, а в гражданской экономике информационные технологии не имели серьезного развития. Это уже к середине 1980-х стало очевидной причиной военного отставания СССР от Запада, что также повлияло на кризис системы.

— Возможны ли были демократизация и переход к рыночной экономике без распада Советского Союза?

— Трудно сказать. Мне кажется, как только централизованный контроль в СССР стал ослабляться, люди во власти — скажем, партийное руководство республик — увидели для себя возможность получить «свою маленькую империю». Их в первую очередь интересовало не превращение в независимые государства, их занимали собственные экономические интересы. Националистические идеи же использовались лишь в качестве метода достижения цели — получить большую экономическую независимость от центра.

Исключением из этого, пожалуй, были прибалтийские республики, где существовало очень сильное движение за независимость, причем на низовом уровне. Именно поэтому эти три республики фактически стали независимыми за несколько месяцев до того, как СССР прекратил существование. Но практически везде за пределами Балтии центробежный процесс задавался местными партийными элитами, которые преследовали очень узкие и краткосрочные цели. И хотя референдум в марте 1991 года показал, что сохранение Советского Союза поддерживалось большинством простых людей, элиты были не заинтересованы в этом.

— Если взять пример Китая, то там решили иначе проводить реформы, сделав упор на экономические преобразования, но сохранив жесткий контроль над политической и идеологической сферой. Возможен ли был такой сценарий для СССР?

— Вряд ли. Различные траектории развития в Китае после 1979 года и в бывшем СССР после 1989 года во многом определяются стартовыми позициями, которые сильно отличались. В конце семидесятых Китай оставался аграрной страной с огромным сельским населением, с ограниченным набором навыков и той степенью послушания, которая может быть достигнута контролем над не городским населением. По многим характеристикам Китай конца семидесятых был примерно там же, где Советский Союз до индустриализации тридцатых. Нужно помнить, что китайские реформы начались на селе, где жила основная часть населения страны. Крестьяне получили весьма ограниченные права собственности, но большую свободу экономической деятельности, чем во времена «большого скачка».

Поэтому те рецепты, которые годились для аграрного Китая, не подходили для Советского Союза, в котором уже прошли урбанизация и индустриализация, а экономика была куда сложнее. Жители СССР не были готовы к тяжкому низкоквалифицированному труду, который стал основой китайского роста в первые два десятилетия реформ.

К тому же сыграл свою роль географический фактор. В Китае региональные экономики были достаточно изолированы друг от друга. Поэтому власти КНР могли провести эксперимент с экономическими реформами в одной отдельно взятой провинции. И если бы преобразования были признаны неудачными, то дальше это бы не пошло. При этом реформы в рамках одной провинции никак не отражались на остальном Китае. В СССР же была создана высокоинтегрированная экономика, где технологические цепочки производства одного вида товаров касались нескольких регионов и даже республик. Поэтому так же экспериментировать с местными реформами, как в Китае, в Советском Союзе просто не могли.

— Допустил ли Горбачев ошибки в процессе реформирования? И если да, то можно ли было их избежать?

— Пожалуй, самой большой ошибкой Горбачева была вера в то, что экономические реформы в СССР были возможны без сохранения политического контроля в огромной стране. Централизованная командная экономика требовала соответствующей политической системы, и по мере ослабления контроля политической системы сложнее становилось управлять экономикой. А собственно, из-за экономического замедления и были начаты реформы. Горбачев попал в замкнутый круг.

— Если бы в СССР не начались реформы, то как долго мог бы продолжать свое существование Советский Союз?

— Мне кажется, еще довольно продолжительное время. При всех тех негативных тенденциях, которые отмечались в эпоху застоя, это был период стабильности и относительного благополучия для большинства советских людей. Он на фоне предыдущих этапов развития страны в ХХ веке выглядел весьма неплохо. В стране продолжался экономический рост, пусть и с замедлением темпов, существовала полная занятость, пусть и не очень эффективная в плане производительности труда, выполнялись социальные программы.

Конечно, постепенно происходило нарастание неудовлетворенности населения, причем по целому ряду причин. Хотя советская власть старалась жестко контролировать поездки за рубеж и распространение информации из-за границы, к середине 1980-х многие городские жители в СССР уже знали — кто от знакомых, бывавших на Западе, кто через самиздат или иностранное радио, — что уровень жизни, потребления товаров и услуг в Советском Союзе существенно отставал. Кроме того, сама структура общества становилась менее гибкой, а социальные лифты, работавшие в предыдущие десятилетия, — менее доступными и возможными.

— Как сохранение СССР еще на какое-то время повлияло бы на развитие Запада?

— Само существование Советского Союза вынуждало Запад идти на две вещи. Во-первых, на создание и поддержание государства всеобщего благосостояния, на социальные программы в рамках «капитализма с человеческим лицом». Во-вторых, военный паритет с СССР означал существенные затраты на военные расходы, что делало экономики западных стран менее эффективными. Поэтому можно предположить, что, если бы Советский Союз продолжал существовать еще какое-то время — дополнительные пять или десять лет, — эти статьи расходов продолжали бы оставаться весьма существенными. И это сказывалось бы на развитии западных стран.

Кроме того, процесс глобализации мог бы идти несколько медленнее, чем это произошло по факту. Нынешний раунд глобализации начался в 1980-х, и распад СССР включил в него два с половиной десятка новых стран, от Восточной Европы до Центральной Азии. Если бы СССР продолжил существование и контроль своих сателлитов на востоке Европы, то глобализация имела бы иной темп и конфигурацию. Следовательно, мировая экономика выглядела бы иначе, нежели сегодня.

— На излете Советского Союза у многих в России было ощущение, что за счет российских трансфертов кормятся другие республики. Подобная точка зрения была и в других республиках, которые смотрели на Россию как на метрополию, выкачивающую ресурсы. Тогда многим казалось: стоит получить независимость, как уровень жизни сразу повысится. Почему этого не произошло?

— В условиях, когда торговля осуществляется несвободно, каждая из сторон полагает, что она не получает должного за свои товары или услуги. Классическим примером являются отношения между СССР и его сателлитами в Восточной Европе. По мнению многих советских экономистов, СССР субсидировал своих восточноевропейских союзников, поставляя им нефть, газ и другое сырье по ценам ниже рыночных. По мнению же восточноевропейцев, в торгово-экономических отношениях эксплуатировали их. Однако на самом деле проигрывали и те и другие. Советский Союз поставлял своим союзникам то сырье, которое было бы выгоднее продать на мировом рынке по более высоким ценам. А восточноевропейские страны — Чехословакия, ГДР или Венгрия — были замкнуты в невыгодном торговом блоке. Они производили промышленные товары для советского рынка, который был неконкурентным и не особо требовательным. Это определяло их отставание от производителей в Западной Европе, поскольку они с ними не конкурировали.

Подобное происходило и в самом Советском Союзе. Наверняка недовольны были и российские поставщики сырья, и, скажем, украинские промышленные предприятия. Но по факту проигрывали и те и другие, поскольку транзакции между предприятиями в разных республиках были неэффективными.

— Когда СССР прекратил существование, элиты во многих республиках, за исключением стран Балтии, оказались не готовы к обретению независимости, для них она стала неожиданностью. Если бы элиты были лучше подготовлены, это могло бы положительно повлиять на динамику постсоветского развития новых независимых государств?

— Теоретически да. Но хотя СССР номинально был федеративным государством, фактически он был унитарным. То, как была выстроена модель управления страной, подразумевало концентрирование экспертизы в Москве, особенно на высоком уровне. Я не пытаюсь сказать, что в других местах в СССР не было талантливых людей, конечно же, они были. Но концентрация опыта, административного ноу-хау происходила именно в столице. И когда возникали практические вопросы, связанные с получением независимости, на месте очень часто было сложно находить на них ответы, поскольку у местных специалистов не было опыта. Как создать с нуля центральный банк? Как создать национальную валюту? Напомним, что МВФ рекомендовал всем получившим в 1991 году независимость республикам оставаться в советской рублевой зоне. Хотя не ко всем советам МВФ стоило прислушиваться, эта рекомендация была вполне обоснованна, поскольку монетарный союз сохранял бы единое торговое пространство между республиками, которые на тот момент были еще очень сильно интегрированы экономически. Этот совет МВФ отчасти был основан на предположении, что во многих новых столицах просто не хватало достаточного опыта, который имелся в Москве.

И тут интересен опыт стран Балтии. В них произошла серьезная перестройка элит — советские управленцы вынуждены были уйти, часто по национальным причинам, поскольку не принадлежали к титульным нациям. При этом здесь отмечалась не только замена элит, но и огромное желание со стороны населения построить независимую страну. Так, когда в Эстонии в апреле 1992 года решили отказаться от рубля и ввести крону, у страны не было валютных резервов, необходимых для поддержания механизма привязки валюты к немецкой марке. И тогда власти обратились к населению с призывом обменять имевшиеся у них под матрасами доллары, немецкие или финские марки на новую валюту. И, к удивлению властей, люди принесли в несколько раз больше, чем, предполагалось, они могли иметь иностранной валюты.

Успех постсоветского развития в странах Балтии был во многом связан с энтузиазмом по поводу независимости. В этих странах население не считало советскую систему своей, оно рассматривало в качестве «своих» рыночную экономику и демократию западного образца. Поэтому у них было ощущение, куда нужно двигаться после распада СССР. В странах СНГ в силу исторических причин советская система уже стала своей, поэтому отказываться от нее было куда сложнее, даже психологически. К тому же в большинстве стран СНГ на местах власть сохранили те же самые элиты, которые были заинтересованы не в построении демократии или рыночной экономики, а в усилении собственного контроля над имеющимися активами.

— Чего больше принес миру распад Советского Союза — хорошего или плохого?

— Один немецкий историк сказал: «Коллапс империи — не приятные спортивные состязания». Когда СССР распадался, у многих были ожидания серьезных конфликтов, возможно, военных, возможно, с огромными человеческими жертвами. Но мне кажется, что Россия и бывший Советский Союз пережили настолько тяжелый и жестокий ХХ век, что желание избежать конфликтов было очень сильным в обществе. Конечно, полностью конфликтов избежать не удалось — это и Нагорный Карабах, и гражданская война в Таджикистане, и Приднестровье, и Абхазия с Южной Осетией, и расстрел Белого дома в Москве из танков в 1993 году. Но все эти конфликты оказались сравнительно небольшими и локальными. В конце восьмидесятых многие опасались более масштабных проблем.

Поэтому можно только восхититься терпением людей в бывшем СССР, тому, что они смогли относительно мирно пережить распад страны и развал прежней системы, не обернувшись к насилию. Очень многие на Западе смотрят на распад СССР как на пример успеха западной модели демократического капитализма, не понимая, на какие жертвы ежедневной борьбы за существование были вынуждены пойти миллионы бывших советских граждан в 1990-х. Для людей, которые пережили нестабильность и снижение уровня жизни, тот период оказался огромным стрессом. Поэтому, естественно, ответ на вопрос, чего больше, плохого или хорошего, дал миру распад СССР, зависит от точки зрения смотрящего.

— Советский Союз был геополитическим конкурентом Запада. Как его исчезновение повлияло на траекторию Запада и остального мира?

— Наверное, мы до сих пор видим развитие этого процесса, но усиление идеологической позиции, что «рынок — хорошо, правительство — плохо», стало одним из главных результатов распада СССР. Это мы видим даже сегодня, где в США сторонники Партии чаепития настаивают на том, чтобы сократить влияние государства в экономике и сделать рынок главной движущей силой. Хотя эта идеологическая позиция имеет свои корни и в Соединенных Штатах и в ряде стран Европы, она усилилась именно после распада Советского Союза. «Социализм не работает — мы видели это на примере СССР», — именно так стали говорить сторонники максимально свободного рынка и сокращения госсектора. И продолжают говорить до сих пор.

Еще одним важным аспектом стала ситуация в военной сфере. Мир получил так называемые мирные дивиденды за счет сокращения расходов на оборону. И это дало толчок развитию экономики, поскольку ресурсы были задействованы в гражданском секторе. Произошло резкое сокращение международных противоречий после исчезновения конфликта двух сверхдержав. Хотя на их место пришли новые локальные конфликты и новые правила игры, они несли меньшие угрозы, чем опасность конфликта между СССР и США во время холодной войны.

— А как распад СССР отразился на ситуации в третьем мире, который во время холодной войны в значительной степени был разделен на противоборствующие лагеря?

— Исчезновение СССР совершенно ожидаемо перекроило карту развивающегося мира, на протяжении десятилетий разделенного на сферы влияния Вашингтона и Москвы. Понятно, что больше всего это коснулось тех стран, которые получали финансовую поддержку СССР в обмен на то, что они избирали советскую модель развития, как, например, Куба. Но куда важнее оказалось то, что исчезло гравитационное притяжение модели, которая на протяжении десятилетий выглядела как работающая. То есть для некоей абстрактной азиатской или африканской страны переход на модель, основанную на упрощенной версии советского социализма, с ведущей ролью государства, однопартийной системой, плановой экономикой, становился не особо привлекательным. В то же время гравитационное притяжение западной модели резко возросло. Хотя отказ от советской модели в развивающемся мире происходил еще до распада СССР, например в Гане, однако исчезновение Советского Союза ускорило этот процесс.

— По вашему мнению, в какой степени формирование СССР на руинах Российской империи было исторической случайностью, а в какой — продолжением российской истории?

— В политической экономии существует направление, согласно которому появление советской модели рассматривается в рамках девелопментализма. Некоторые страны развивались и индустриализировались органически, движением снизу вверх. Тут классическим примером является Британия, где индустриальная революция происходила совершенно незапланированно, поскольку до того, как она случилась, никто не знал, что такое индустриализация. Она не была спланирована в каком-либо центре, она происходила на местах.

Чем позднее происходила индустриализация, тем больше возникала вероятность индустриализации «сверху вниз», когда правительство направляет процесс, управляет им. И хотя советская модель индустриализации очень яркий пример такого подхода, весьма похожей на нее была индустриализация в последние десятилетия существования Российской империи. То же строительство Транссиба как проекта связывания локальных рынков в общероссийский, как метода стимулирования целых отраслей. Поэтому даже до революции Россия в большей степени использовала подход управления экономикой «сверху вниз», чем Германия или США.

Конечно, в СССР индустриализация происходила в виде экстремальной формы управления «сверху вниз», появившейся сначала при Ленине и достигшей пика при Сталине. Однако она отражала позднюю догоняющую индустриализацию в относительно отсталой стране, что было характерно и для дореволюционного развития России. Привлекательность сильного лидера для экономического прорыва у населения, желающего догнать по уровню жизни своих западных соседей, — вот что характерно и для Российской империи, и для СССР. И в этом контексте Сталин выглядит как последняя реинкарнация Петра I. А Витте и Столыпин — как дореволюционные примеры лидеров, определяющих направление экономического развития страны «сверху вниз».

Лондон

Статьи на тему: «Молодые демократии»