Несколько затянувшаяся пауза27

• Павел Быков

Неожиданный, но закономерный уход с исторической сцены Советского Союза, находившегося на пике своего могущества, — повод хорошенько подумать, что было сделано не так. Ведь развал СССР стал второй аналогичной геополитической катастрофой, случившейся с нашей страной за ХХ век

Фото: Валерий Щеколдин/ Agency.Photographer.ru

Вопрос, как оценивать распад Советского Союза, не имеет ответа в прошлом. Его можно найти только в будущем — не в виде отвлеченного вердикта историков, но в виде конкретного исторического факта. То, чего добьется или же не добьется наша страна, и определит, каким будет ответ.

В таком драматическом событии, как распад СССР, нелегко искать основу для исторического оптимизма. Итоги двух последних десятилетий тоже не слишком радуют. Однако все далеко не так однозначно. Существует некая странная закономерность в том, что в ХХ веке нашей стране довелось дважды пережить схожие процессы упадка государственности и дезинтеграции. Привычный образ мышления услужливо подсказывает: это поражение. Но задумаемся, а действительно ли поражение? И чего нам стоила бы «победа», доведись нам ее одержать?

СССР победил

Всегда красиво и выигрышно рассуждать о росте могущества держав, о расширении их зон влияния, но, как правило, издержки растут быстрее могущества, а зоны влияния на поверку оказываются зонами ответственности. И это еще полбеды. Любая система господства неизбежно предъявляет требования к внутреннему содержанию господствующего центра, к его ценностному ядру. И если центр «не соответствует», ничем хорошим это не закончится.

Поставим небольшой мысленный эксперимент. Допустим, Советский Союз победил в холодной войне. Как? Не так уж важно. Например, перестройки не было, и экономический кризис, начавшийся в США в 1987 году, а затем распространившийся на Японию в начале 1990-х, обрушил Запад. Итак, СССР победил. По крайней мере номинально, как в реальности победили в холодной войне США. Вы представляете себе, как выглядел бы «послевоенный» мир?

ЦК КПСС и советскому правительству пришлось бы заниматься вопросами реанимации американской экономики и контроля над американским ядерным арсеналом. Вводить элементы внешнего управления, разбираться с реакционными группировками в американской элите, финансировать выборы более удобного американского президента (на установление диктатуры ресурсов вряд ли бы хватило), управлять американским сельским хозяйством и т. п. В общем, было бы весело. И ничем хорошим это бы не закончилось. Все было бы куда как менее симпатично, чем в истории с установлением однополярного мира по-американски. США перестали бы играть роль локомотива мирового спроса. Советская экономика структурно не могла стать таковой. Китай бы не рос на десять процентов в год и оставался весьма антисоветски настроенной страной. И уж как бы нас любили по всему миру…

Советская победа в холодной войне стала бы пирровой. Нынешний коллапс глобального управления — ничто по сравнению с ее вероятными последствиями. Однако не меньше был бы и внутренний стресс. Победа над США должна была привести к созданию всемирной социалистической системы, но ведь, глядя с высоты сегодняшнего дня, очевидно, что никакого мирового социализма, тем более с человеческим лицом, не возникло бы. Скорее всего, советский человек так и остался бы человеком, не имеющим возможности свободно выбирать себе место жительства в своей стране, а тем более ездить за рубеж. Обоснования бы нашлись: тот же рост внешней нестабильности, «американские протестантские террористы», да мало ли что еще. Иностранных книг и фильмов все так же не было бы в свободном доступе — трудно поверить в способность Москвы установить глобальную цензуру (даже Вашингтону это не удалось).

Приведенная выше картина, конечно, весьма схематична. Трудно однозначно рассуждать о подобных сценариях, но некие контуры все равно видны. Можно, конечно, представить себе еще и внутриполитическую эволюцию СССР. Например, победа в холодной войне привела бы во власть генерацию чрезмерно уверенных в своих идеалах людей, примерно как она привела к триумфализму в США. Советский Союз победил бы, но проект его провалился (хотя бы потому, что был заявлен проект создания «нового человека», а с этим как-то не вышло). И в историческом смысле это было бы куда более сокрушительное поражение.

Битые дважды

Одно из наиболее неожиданных впечатлений от посещения Иерусалима — понимание, насколько же, оказывается, к началу ХХ века это был «русский» город. Постоянно натыкаясь на следы российского исторического присутствия не только тут, но и на Святой земле в целом, да и в Европе, как-то иначе начинаешь ощущать масштаб того, чем была Российская империя. И ведь извечная мечта — о контроле над проливами из Черного моря в Средиземное — должна была по итогам Первой мировой войны сбыться. Должна была, но не сбылась. Почему?

Как так получалось, что сначала Российская империя, затем Советский Союз, находясь, по сути, на пике своего могущества обрушивались в пропасть?

Конечно, для этого есть масса научных объяснений. Политических, экономических, культурных. В конечном итоге и Империя, и Союз были все же в роли догоняющих. Но центр капиталистической миросистемы нельзя «догнать», можно только кого-то из него «вытолкнуть» — а этого-то и не происходило, сил для этого явно не хватало. Но, похоже, есть для загадки двух наших падений ХХ века и другое объяснение. Оно совершенно не научное, скорее интуитивное.

Эти два падения словно бы уберегли нас от чего-то более страшного и необратимого. «Жандармом Европы» мы были, хотели бы мы еще записать себе в актив и роль «мирового жандарма»? Ни Империя, ни Союз не были готовы осуществлять позитивное мировое лидерство. Ни в силу своего совокупного потенциала, ни в силу качества правящих режимов. Как неприятно ни прозвучат эти слова, иное поражение стоит незаслуженной победы. Но если с тем, от чего провидение уберегло Россию, вроде бы ясно, то для чего оно ее уберегло? В чем исторический смысл сохранения нынешней обкромсанной и изможденной России? Мы ведь по грани прошли в девяностые годы, но прошли. Что удержало? Зачем?

Продолжаем разговор

Сегодня в России доминирует прагматический взгляд на вещи. Но что означает победа прагматизма для будущего России? Самое прагматичное — заработать любыми способами денег и уехать в какую-нибудь более комфортную для жизни страну. Чего ради тут жить: солнца мало, моря нормального нет, зима длинная и холодная, да и вообще как-то все не очень обустроено, а во многих странах все в ажуре. Уехать же сегодня из России так просто, как никогда раньше в ее истории.

Единственное, что может по-настоящему удержать здесь человека, — возможность на что-то повлиять в этом мире. Ни одна другая страна такой возможности не предоставит. Жить здесь непросто, но от этой страны многое зависит. Причем нечто очень серьезное — здесь все пронизано этим чувством сопричастности мировой истории. Пока еще пронизано. Поскольку сегодня это больше определяется делами наших предков, чем нашими.

И тут возникает большой вопрос. Способна ли России собраться и нечто предъявить миру? Не повторяя дословно свой исторический опыт, но творчески его переосмысливая. Или же то, что мы сегодня наблюдаем у себя в стране, — это своего рода элементы «загробной жизни»? Вроде как у покойника еще какое-то время ногти и волосы растут, а у нас ВВП и промпроизводство. И дело теперь лишь в том, когда все это уже наконец прекратится.

В общем-то, многое из происходящего в нашей стране красочно напоминает потусторонние сюжеты. И очень тоскливо и неуютно от этого становится. Ведь мировая история знает примеры утраты народами своей исторической роли. Какие-то народы исчезают полностью, как древние римляне. Какие-то сохраняются, как португальцы или монголы, и с большей или меньшей степенью комфорта живут в тени исторических достижений предков. Иные народы и вовсе не оставили заметного следа в мировой истории. Сказать, что народы исторического масштаба лучше народов менее заметных, будет неправильно. Тут все сложнее. Все зависит от самоощущения, от того, какие цели народы ставят перед собой и чем готовы жертвовать в процессе исторического творчества. И историческая миссия не привилегия, скорее бремя, но бремя, которое позволяет иначе взглянуть на мир, что-то изменить, оставить по себе память. И тут кому больше дано, с тех больше и спросится.

Пожалуй, одно из наиболее глубоких определений гласит, что история — это пространство, в котором человек ведет разговор с Богом. Но это ведь разговор не просто так — в кабаке за кружкой пива. Так что если нам в этой беседе по существу больше нечего сказать, то и вопрос о нашем, как народа, нахождении в истории рано или поздно встанет ребром. Мы пока, конечно, держим паузу — мало ли, задумался человек. Есть ведь, в самом деле, над чем поразмыслить, накопилось.

Но пока еще от нас чего-то ждут. И учитывая опыт ХХ века, можно попытаться понять, чего именно. Сегодня мы живем беспрецедентно свободно (по меркам нашей собственной истории). И это, похоже, именно то, чего раньше нам не хватало. Научиться обращаться со свободой, не предавая себя, свое историческое наследие, — вот чего нам критически не хватает, чтобы прервать эту поистине уже мхатовскую паузу.

• Беспартийный и местный
• Последствия для Сибири
• Томская область имеет конкурентоспособные особенности развития экономики — природные, ресурсные, промышленные, образовательные и научные. Их сочетание позволяет региону развиваться сбалансированно