Плановый фантом5

• Анастасия Матвеева

«А-а-а», — дико вопила тетка с сумками. Ее крик перекрывал звуки «Прощания славянки», раздававшиеся из репродукторов отходящего от небольшой волжской пристани теплохода. Кричавшая женщина была одной из тех, кто на каждой стоянке брал буфет судна штурмом — в надежде купить немного колбасы, одного из дефицитнейших в СССР товаров. Она не успела вовремя, как ее товарки, сойти на берег, а там, на пристани, остался маленький ребенок. К счастью, все окончилось благополучно: женщину пересадили в проплывавшую мимо лодку, и, отоваренная колбасой, она воссоединилась со своим чадом.

Дело было в начале 1960-х. Для меня, московской девочки, любившей наблюдать, как в витринном аквариуме рыбного магазина на улице Горького, нынешней Тверской, плавают громадные живые осетры на продажу (позже они пропали и в столице, так же как и пирамиды из килограммовых банок черной икры, трансформировавшиеся в пирамиды из кильки в томате), этот эпизод стал первым ярким впечатлением от плановой экономики советского образца, которую через несколько десятилетий венгерский экономист Янош Корнаи назовет «экономикой дефицита». Такая экономика, сумевшая создать индустриальную базу, обеспечившую победу СССР в Великой Отечественной войне и изначальное первенство в космической гонке, так и не смогла освободить граждан страны от необходимости тратить изрядную часть своей жизни на добычу товаров: например, на организованные профсоюзами поездки — якобы для посещения музеев, а на деле за продуктами в Москву, и на стояние в многочасовых магазинных очередях. Это и не без оснований сложившееся интуитивное убеждение масс в том, что расслоение по качеству жизни происходит не по результатам труда и доходам, а по принципу привилегий в доступе к благам отдельных лиц, социальных групп, жителей той же Москвы и даже населения целых республик, порождало представления о социальной несправедливости. И создавало мощный эмоциональный фон для социального напряжения, что, безусловно, внесло свой вклад в процессы, в конечном счете приведшие к распаду СССР.

Советская же элита — союзная и республиканская — к середине 1980-х уже прекрасно отдавала себе отчет в том, что экономика СССР представляет собой неэффективный механизм, по результатам функционирования отстающий от развитых стран мира. Она ведь имела доступ к расчетам специалистов под грифом «для служебного пользования» — в отличие от простых граждан страны. И она знала и об утяжеленности структуры экономики, то есть о слишком большой доле тяжелой промышленности в ВВП, и о приоритете милитаризированного спроса, и о том, что при исчерпании экстенсивных факторов роста экономики хозяйство страны никак не может перейти к использованию интенсивных факторов, в частности о том, что никак не удается запустить механизм распространения инноваций. При этом республиканская элита связывала дисгармоничность развития своих территорий с решениями, принимаемыми в Москве. В материалах одной из межреспубликанских конференций экспертов плановых органов 1970-х годов сохранилась запись выступления представителей Латвийской ССР. Они просили у центра не расширять машиностроительные производства в республике, ведь из-за привлечения на эти заводы рабочей силы из России непомерно возрастает нагрузка на социальную инфраструктуру и городскую среду Латвии. И не удивительно, что республики увидели в самостоятельности шанс вывести свои экономики на более высокий уровень развития.

Диктат темпов

Экономика СССР считалась плановой. И надо сказать, что идея плановости в сочетании с социализмом находила в 1930-е годы отклик даже в среде западных интеллектуалов. «Каковы бы ни были экономические цели тех, кто стоит у власти… социалистическое управление может привести к их достижению с меньшими трудностями… и без тех неминуемых издержек, с которыми сопряжены попытки планировать прогресс при капиталистических институтах. Одна из причин состоит в том, что социалистический менеджмент будет придерживаться курса, более или менее отражающего долговременную траекторию производства в соответствующих отраслях», — писал Йозеф Шумпетер в книге «Капитализм, социализм и демократия».

Впоследствии планирование вошло и в практику регулирования экономики в развитых странах. Так, в Европе, особенно во Франции, с конца 1940-х годов применялось так называемое индикативное планирование — государство определяло цели развития экономики страны (индикаторы) и выстраивало свое поведение так, чтобы субъекты экономики двигались в желательном направлении.

В США для формирования крупных государственных проектов в те же годы был разработан и широко использовался программно-целевой метод планирования. Да и крупные корпорации в определенный исторический момент осознали необходимость составлять стратегические планы своего развития.

В какой-то степени в мире пригодились и некоторые методические наработки советских специалистов. Скажем, балансовый метод, примененный в СССР для обоснования первых планов в 1920-е (в балансе увязывались продуктовые связи между отраслями народного хозяйства), подтолкнул известного американского экономиста (покинувшего СССР как раз в тот период) Василия Леонтьева к созданию экономико-математической модели для анализа структуры экономики — межотраслевого баланса (МОБ). А уже в 1970-е советские эксперты были востребованы в работе комитета по планированию ООН, где обсуждались методы анализа и прогнозирования, а частично и формирования программ экономического роста для развивающихся стран.

Однако, как видим, в самом Советском Союзе не оказалось почвы для того, чтобы из баланса народного хозяйства вырос МОБ, — тот позже осваивался в СССР как созданный за рубежом инструмент анализа связей в экономике. А успешно реализованные планы, основанные на стратегическом видении, исчисляются, пожалуй, двумя единицами, как-то: перспективный план электрификации России 1920 года (ГОЭЛРО) и восьмая пятилетка (1966–1970 годы).

Причина малой эффективности планирования в СССР — постоянный конфликт между двумя пониманиями плана. Одно развивалось в среде профессионалов, другое — внутри партийно-хозяйственной верхушки. И, к несчастью, на протяжении всей истории плановой деятельности в СССР профессионалы терпели поражение. Главное, в чем расходились профессиональная и партийно-хозяйственная точка зрения на план, — понимание степени вмешательства в ход экономического развития, а следовательно, и степени проникновения плана в экономическую ткань. Профессионалы трактовали планирование как поиск оптимального варианта из нескольких возможных, а возможное определяется объективным уровнем развития производительных сил. Кроме того, специалисты, особенно в поздние годы советской власти, настаивали: на уровне страны плановая работа должна сосредотачиваться на перспективных программах развития крупных хозяйственных комплексов и экономики в целом, а не на том, чтобы доводить плановые задания до каждого завода и вводить в жесткие рамки все стороны экономической жизни. Даже при разработке первой пятилетки успех выполнения плана здравомыслящее крыло разработчиков, в частности Алексей Рыков, связывало с изменениями в организационной структуре управления, прежде всего с передачей руководства оперативной работой на низовой уровень экономики.

В дальнейшем, с конца 1960-х, советские экономисты вновь занялись поисками адекватного механизма сочетания централизованного планирования и оперативного управления. И в последнюю, 12-ю, пятилетку была предпринята очередная попытка повысить роль «товарно-денежных», как писали тогда, а в общем-то, элементов рыночных отношений в системе управления. В истории не бывает сослагательного наклонения, но если бы она дала стране еще какое-то время, не исключено, что произошла бы конвергенция — то есть советский тип государственного регулирования экономики продрейфовал бы к модели регулирования развитых экономик, которые шли к цели с другой стороны, от свободного рынка. Ведь и в наше время государство там берет на себя функцию выявления наиболее перспективных целей развития с точки зрения повышения конкурентоспособности в длительной перспективе (форсайты); определяет возможные пути достижения этих целей (дорожные карты); выбирает оптимальные инструменты, чтобы стимулировать субъекты экономики двигаться по этой карте (от прямых субсидий до налоговых льгот).

Партийные хозяйственники были уверены, что план — это на сто процентов директива руководства, а ее выполнение зависит лишь от активности тех, кто проводит ее в жизнь. При этом план должен быть всеохватывающим и довести его из центра надо чуть ли не до уровня каждого рабочего места.

Впервые разные взгляды на план схлестнулись при разработке первой пятилетки, на 1929–1934 годы. Вдохновленные тем, что в начале 1920-х, в период послевоенного и послереволюционного восстановления народного хозяйства, экономика СССР росла на 30–40%, а перед самым началом пятилетки на 17–20% в год, партийные руководители — идеологи и хозяйственники — решили, что и дальше можно заставить советскую экономику расти такими же темпами. Между тем экономисты, участвовавшие в организованной по ходу работы над первым пятилетним планом общественной дискуссии, предупреждали: «Основным пороком пятилетки является проектировка развития всех отраслей народного хозяйства слишком быстрым темпом… непосильным и нереальным». (Вайнштейн Альберт. Экономическое обозрение, № 7 за 1927 г.). Ведь рост 1920-х годов — следствие загрузки уже существующих производственных мощностей. Рост следующих периодов должен был основываться на серьезных структурных переменах. Такие периоды структурной перестройки и роста наблюдались как в других странах до этого, так и в России в начале XX века. И действительно сопровождались экономическим бумом. Но самые высокие темпы в эти периоды не превышали 10%, постепенно понижаясь до 4–5%. Участники партийных обсуждений первого пятилетнего плана проигнорировали эти обстоятельства и соображения и отказались от предложенной экспертами схемы затухания темпов роста к концу первой пятилетки. А при рассмотрении второй и третьей пятилеток общественных дискуссий вообще не устраивалось, ряды дискутирующих так или иначе были зачищены, и партийные съезды, представляющие партийно-хозяйственные круги, единодушно закладывали в планы высокие темпы.

Практически до последней, 12-й, пятилетки в истории СССР многим из принимающих решения все еще казалось, что чем выше темпы, тем ближе расцвет экономики. Например, в конце 1950-х — начале 1960-х руководство страны охватила эйфория: СССР побеждает в экономическом соревновании с США! Действительно, несколько отраслей народного хозяйства в Союзе — выплавка стали, добыча нефти, производство цемента — обогнали по темпам роста аналогичные сектора в Штатах. Но потом оказалось, что в Америке уже началась структурная перестройка в пользу новых наукоемких производств, а традиционные отрасли по своей значимости для развития современной экономики отходили на второй план.

Под грузом диспропорций

Ставка на высокие темпы имела весьма печальные последствия. Прежде всего, плановые задания выполнялись с трудом. Например, в докладе председателя Госплана Николая Вознесенского о плане на 1941 год фиксируется недовыполнение планов третьей пятилетки по росту продукции в металлургии, нефтяной промышленности, предприятиях наркоматов лесной промышленности и промышленности строительных материалов. «Наркомы… — строго замечает докладчик, — должны из этого факта сделать серьезные выводы».

Кроме того, из-за гонки в структуре экономики постоянно проявлялись нежелательные диспропорции, затрудняющие дальнейший рост, причем даже в приоритетных для предвоенного времени оборонных отраслях. Так, в июне 1941 года Главное автобронетанковое управление докладывало, что не может планировать ремонт техники для поддержания ее боеспособности, поскольку на фоне роста производства собственно машин, автозапчасти к ним в дефиците: «Детали моторной группы (поршни, шатуны, поршневые кольца и проч.) и целый ряд других деталей недодается промышленностью из года в год».

Подобные нестыковки означали потери в эффективности, в первую очередь из-за непропорционально высоких расходов материальных ресурсов. Просто потому, что постоянно производились продукты, оказывающиеся ненужными из-за недостаточного производства необходимых для их использования предметов. Это характерно для всей истории советской экономики. Например, в 1961–1975 годах коэффициент опережения динамики основных производственных фондов обрабатывающей промышленности и строительства по сравнению с динамикой продукции добывающей промышленности находился на уровне 1,8–1,9, а в годы десятой пятилетки он вырос до 4,2. (Расчеты В. Н. Кириченко по статсправочникам «Народное хозяйство СССР» за соответствующие годы.) Да и число рабочих мест росло гораздо быстрее, чем возможности привлечения новой рабочей силы. Естественно, ресурсоемкость советской экономики была выше, чем в странах, с которыми СССР соревновался. По расчетам, проведенным в Институте мировой экономики и международных отношений, к началу 1980-х Советский Союз потреблял сырья и энергии в расчете на единицу конечной продукции соответственно в 1,6 и 2,1 раза больше, чем США.

Создавая неэффективно используемый продукт, держаться на плаву советская экономика могла лишь развиваясь экстенсивно, то есть за счет вовлечения в оборот все новых и новых ресурсов — людских, природных, энергетических, материальных.

Расплатой за это стало отставание в уровне жизни населения СССР от населения других стран. При напряженном балансе ресурсов их потоки направлялись в первую очередь на выполнение задач по приоритетным отраслям — тяжелой индустрии и оборонному комплексу, а производство потребительских товаров и социальная сфера снабжались тем, что оставалось (это называлось остаточным принципом).

Норма накопления (доля национального дохода, направленного на рост основного капитала) в экономике была непомерно высока начиная с 1930-х годов и заканчивая 1980-ми, находясь на уровне 24–27% (расчеты А. И. Анчишкина и Ю. В. Яременко). Срок, в течение которого наблюдались столь высокие значения этого показателя, слишком длителен для здоровой экономики, хотя они и характерны для периодов индустриализации и структурных перестроек. В итоге в середине 1980-х, по различным расчетам, уровень потребления в СССР составлял от 27 до 33% от уровня США (в развитых странах в среднем 75%). Формировалась почва для социального недовольства.

Исчезновение перспективы

Для плановой же работы главным следствием нестыковок и постоянного стремления хозяйственников оперативно сгладить последствия диспропорций стала потеря перспективы. В подходах к первым планам заметно, что участникам их составления было присуще стратегическое видение. Так, в далеком 1929 году в дискуссии по поводу задач первой пятилетки некоторые положения до странности стыкуются с актуальными сейчас тезисами о необходимости создания инновационной экономики в современной России. Однако с каждым следующим годом, по результатам которого выявлялось недовыполнение плановых заданий по тому или иному пункту, акцент с долгосрочных установок переходил к годовым цифрам. Плановики на уровне министерств и Госплана на ходу латали дыры, возникавшие в условиях нарастающих диспропорций. Да и руководителям министерств и ведомств приходилось все время вручную решать очень много текущих вопросов — например, обеспечивать поставки тех же запчастей для танков, — и они уже не могли отвлекаться на разработку стратегических целей.

Такой подход настолько закрепился в практике, что даже в последующем специалисты с боем продвигали мысль: центральные плановые органы должны сосредотачиваться на народнохозяйственных задачах, а не заниматься мелкими вопросами. Так, уже в начале 1980-х партийное руководство страны вдруг решило, что слишком много рабочего времени и ресурсов теряется из-за того, что в стране не разработаны нормативы организации рабочих мест на предприятиях. И один директор экономического НИИ чуть не поплатился своей должностью, когда заявил корреспонденту газеты «Правда»: отнюдь не Госплан, а сами предприятия, вопреки тому, что предполагали инициаторы кампании, должны заниматься описанием каждого рабочего места в СССР. Газета назвала его одним из тех, кто ставит палки в колеса развитию социалистической экономики. Даже для того, уже неканнибальского времени, это было серьезным обвинением.

Отчаянная попытка

Впрочем, в истории планирования было два эпизода, когда, казалось, у профессионалов появился шанс увеличить свое влияние на принятие решений о развитии экономики страны. Первый — в 1960-х годах. Провал шестой пятилетки (1956–1960 годы) заставил руководство СССР задуматься о том, что экономисты должны заниматься не только толкованием «Капитала» Карла Маркса, но и изучать конкретную экономику. Этому способствовала и идеологическая оттепель, наступившая после разоблачения культа личности. Она позволила более трезво, чем раньше, взглянуть на проблемы экономики СССР. В это время в Академии наук и при Госплане создается несколько новых научно-исследовательских институтов.

Кроме того, была предпринята реальная попытка реформировать механизмы регулирования экономики, затеянная тогдашним премьер-министром Алексеем Косыгиным с подачи ряда экономистов и академиков, не побоявшихся разглядеть в рыночных механизмах нечто, применимое для развития советской экономики. Суть реформы состояла в том, что целевыми ориентирами для предприятий становились показатели рентабельности, а не валовой выпуск продукции, в который засчитывались все затраты на производство. И надо сказать, что восьмая пятилетка, пришедшаяся на годы реформ, была самой успешной в истории пятилетних планов. В частности, по росту эффективности экономики, которую можно выразить, например, в темпах прироста производительности труда: в 1966–1970 годах они составили 6,8%, в то время как в 1971–1975-м — 4,5, в 1976–1985-м — 3,3. При этом ориентировки по росту производства как в промышленности, так и в сельском хозяйстве были выполнены на максимально заданном уровне, в то время как по вводу в действие основных фондов недовыполнены. Иными словами, на рост эффективности повлиял не столько фактор повышения оснащенности труда более производительными основными фондами, сколько повышение заинтересованности предприятий — ведь они могли, повысив рентабельность, оставлять часть прибыли себе, создавая фонды развития и материального поощрения.

С точки зрения планирования заложенная в реформе мотивация предприятий на эффективность перенесла бы часть забот о рациональном использовании ресурсов на микроуровень, что дало бы возможность переключить центральные плановые организации на разработку долгосрочных стратегических целей.

Однако эти реформы нарушали целый пласт интересов различных субъектов хозяйственной жизни, прежде всего интересы центральных ведомств, ставя под сомнение целесообразность и качество их деятельности. Приведу один пример. В начале 1980-х специалисты НИЭИ при Госплане СССР провели исследование, показавшее, что в Советском Союзе существует инфляция. А это, согласно постулатам политэкономии социализма, невозможно в социалистической экономике. Ведь цены в стране якобы не растут, поскольку являются объектом планирования. Но оказалось, что в советской экономике инфляция проявлялась не так, как в рыночной: во-первых, дешевые товары просто вымывались из производства, а во-вторых, при постоянной цене снижалось качество продукции. Доклад исследователей должен был обсуждаться на ученом совете института, материалы были разосланы в другие организации. Когда тезисы доклада были получены в Государственном комитете по ценам, его руководители тут же связались с аппаратом ЦК партии. В итоге по распоряжению из аппарата ученый совет не провели, а все материалы к нему были изъяты.

Далее. В стране сформировался мощный блок руководителей ВПК и тяжелой промышленности, поскольку, напомню, развитие тяжелой индустрии и оборонного комплекса для руководства Союза было приоритетом. Благодаря харизматичности и деятельности сосредоточившихся там кадров управленцев в этих отраслях поднимались недюжинные проекты. Но в случае нехватки ресурсов для этих проектов средства перераспределялись в их пользу, несмотря на то что Госплан уже сверстал и утвердил другие планы.

Наконец, прочим директорам предприятий было легче выполнять план по валовой продукции (напомним, что она рассчитывалась с учетом всех затрат, а их накрутить проще, чем получить прибыль), а не по росту рентабельности. Не следует сбрасывать со счетов и идеологов, несколько десятилетий утверждавших, что социалистическая экономика представляет собой более прогрессивное явление, чем капитализм.

С этими интересами могла бы совладать большая политическая воля. Но к концу 1960-х Алексей Косыгин, основной сторонник реформы во властных структурах, потерял свои позиции. Судя по всему, из-за того, что разошелся во мнении с другими руководителями страны по поводу реакции на события в Чехословакии 1968 года. В итоге реформы хозяйственной жизни страны сошли на нет. Затратные и неэффективные механизмы в экономике заработали с новой силой.

Второй шанс появился накануне разработки последнего в истории СССР пятилетнего плана, когда перспективы обширного кризиса советской экономики становились все более очевидными. «Его разработка была отчаянной попыткой переломить усиливающиеся негативные явления в экономике…» — вспоминал один из участников работы над планом профессор Вадим Кириченко. Близость кризиса понимало молодое поколение руководителей страны. Так, в 1983–1984 годах Михаил Горбачев, тогда один из секретарей ЦК КПСС, организовал серию совещаний экономистов с руководителями общеэкономических ведомств, на которых удалось поколебать казенные представления о советской экономике. По свидетельству очевидцев, и сама плановая работа проводилась на более высоком уровне, чем раньше. Во-первых, она опиралась на впервые проведенную фундаментальную прогнозную научную разработку: в начале 1980-х под эгидой Госплана, Государственного комитета по науке и технике и Академии наук СССР была составлена многотомная Комплексная программа научно-технического прогресса до 2005 года. Во-вторых, плановые расчеты проводились на современной технической основе с использованием экономико-математического аппарата.

Тем не менее единственной реализованной установкой 12-й пятилетки стало достигнутое второй раз за историю СССР (первый раз такое случилось в восьмой пятилетке) превышение темпов роста производства потребительских товаров над темпами роста производства средств производства. Дело в том, что не удалось сформировать адекватный механизм реализации плана. Демонтаж командно-административной системы управления проходил рассогласованно. С одной стороны, затягивались важные политические решения: так, не была проведена полноценная реформа ценообразования. С другой стороны, как это ни парадоксально, при том что союзный центр постепенно отказывался от административных методов управления, республики выстраивали антирыночную защиту (вводился республиканский госзаказ на обширный ассортимент продукции, ограничивался вывоз в другие регионы, вводились купоны и талоны на приобретение товаров для населения). Республики одна за другой принимали популистские социальные программы, превышающие экономические возможности. Единая социально-экономическая, кредитная и финансовая политика в СССР перестала существовать.      

• Южный рынок ресторанов даёт ежегодный прирост в среднем на 10%. Выращивается он, в основном, региональными игроками: московские компании преуспевают только в сегменте фаст-фуда, а местные рестораторы твёрдо держат свои позиции
• Модернизируют и убивают
• Белорусский десант