Третья древнейшая

• Александр Ивантер
• Алексей Хазбиев

Рисунок: Сергей Жегло

Показательная порка, устроенная премьером Владимиром Путиным руководителям энергосбытов в конце декабря минувшего года, лишь по касательной задела тему офшоризации отечественного крупного бизнеса. Но за последующие недели она успела трансформироваться в полноценную кампанию властей по ужесточению использования зарубежных юрисдикций нашим деловым сообществом. Причем речь идет уже не только о классических офшорах, но и о вполне респектабельных юрисдикциях и об их использовании не только энергетическими и не только государственными компаниями. Похоже, мы стоим на пороге качественных изменений законодательства и правоприменения в отношении офшоров и общего ужесточения позиции властей по отношению к трансграничным формам предпринимательства.

Как далеко может зайти этот накат, сказать трудно. Но уже сейчас можно попытаться содержательно структурировать проблему. Правомерно ли квалифицировать наличие зарубежных дочерних или материнских холдинговых компаний как однозначное свидетельство уклонения от налогов, наличия коррупционных схем и прочих безобразий, вызвавших справедливый гнев премьера? Почему офшоризация оборота, так или иначе присутствующая в жизни бизнеса даже самых финансово и институционально зрелых стран, пустила столь глубокие корни в России? Каким образом разумно было бы построить борьбу с офшорами, чтобы эта кампания не оказалась контрпродуктивной в смысле угнетения инвестиционной активности, а ее единственным результатом не стало обогащение брокеров все более изощренных офшорных схем?

«Эксперт» поговорил с аналитиками, финансистами, учеными и налоговыми юристами, пытаясь рассмотреть эти вопросы под разными углами зрения.

Оборзели

Начнем, как и положено, с первоисточника. На заседании правительственной комиссии по развитию электроэнергетики, проводившемся Владимиром Путиным на Саяно-Шушенской ГЭС 19 декабря, премьер, убаюкав в преамбуле собравшихся поздравлением по случаю запуска очередного агрегата станции, обрушился с критикой на руководителей энергосбытовых компаний, реальные акционеры которых неизвестны, а «все спрятано в офшорах». «Деньги собирают с потребителей, — продолжил премьер, — и схемы выстроили таким образом, что потоки-то идут через офшоры и там отчекрыживают частично, оставляют, потом заводят опять сюда... Что это за работа такая у нас?»

Путин не стеснялся в выражениях — его гневную реплику «совсем оборзели!» мигом подхватили все новостные ленты.

Дело дошло и до обобщений. «Если мы хотим сделать нормальный инвестклимат в стране, то терпеть возможность реализации офшорных схем в инфраструктурных отраслях, безусловно, нельзя, — заявил Путин. — Вывод через подставные фирмы финансовых ресурсов из отраслевого оборота недопустим, и с офшорным наследием эпохи дикой приватизации нужно заканчивать, иначе ни о каком нормальном деловом климате в стране, о доверии к нам речи быть не может». Далее премьер затронул еще одну грань проблемы: «Руководители крупных компаний в беседе мне лично говорят: мы бы и готовы сделать то-то и то-то, но мы даже не понимаем, с кем мы имеем дело, мы не знаем конечного бенефициара. Вывод национальной экономики, ее стратегических отраслей из офшорной тени — наша приоритетная задача на предстоящий период». Закончил свою речь Путин поручением Минэнерго и МЭР, а также государственным инфраструктурным компаниям (в их числе премьер назвал поименно восемь структур — «Газпром», «Транснефть», РЖД, «Сов­комфлот», «Рос­атом», Внешэкономбанк, ВТБ и Сбербанк) «в течение двух месяцев доложить о принятых мерах».

Меры, однако, последовали задолго до указанного Путиным дедлайна. Уже в декабре подали в отставку или были уволены со своих постов несколько начальников крупных региональных энергетических компаний. А правительство направило всем крупным госкомпаниям поручение за подписью первого вице-премьера Игоря Сечина: выяснить и доложить правительству, уже в месячный срок, ни много ни мало конечных собственников (бенефициаров) всех своих контрагентов. Учитывая политическую остроту момента, госкомпании не посмели спустить распоряжение кабинета «на тормозах» и вместо новогодних открыток порадовали десятки тысяч своих хозяйственных контрагентов запросами о раскрытии их конечных собственников.

Тема офшоров была вновь поднята Путиным на съезде «Деловой России» 21 декабря — стало понятно, что ужесточения трансграничного режима хозяйствования коснутся не только госкомпаний и инфраструктурных отраслей, а российского бизнеса в целом. «Бизнес должен понимать свою ответственность перед страной, не прятать деньги и активы в офшорах.. Нам нужно сюда заводить наши активы. Чего бояться-то?» — заявил Путин.

Защита, гибкость, экономия

Попытаемся как-то структурировать гневные реплики премьера. Судя по заявлениям 19 и 21 декабря, претензии у Путина вызывают три содержательные составляющие взаимодействия с офшорами: непрозрачность (неизвестны конечные собственники/бенефициары компаний), вывоз капитала («вывод финансовых ресурсов из отраслевого оборота») и, наконец, уход от налогов («отчекрыживают частично, оставляют, потом опять заводят сюда»).

Очевидно, что надо как-то более четко определиться и с тем, что мы понимаем под офшорами, — вероятно, все же не любую иностранную юрисдикцию. В российском нормативном поле существует аж три списка офшоров авторства — соответственно, Федеральной налоговой службы, Минфина и Центрального банка; пересекаются они лишь частично и используются в различных целях. Для качественного анализа нам представляется адекватным определение главы Счетной палаты Сергея Степашина (его ведомство планирует весной текущего года начать проверку «Газпрома» и ряда других госкомпаний и госкорпораций на наличие коррупционных схем в офшорах): «Офшорные зоны [предоставляют] льготный режим налогообложения и не предусматривают раскрытия и предоставления информации при проведении финансовых операций» (цит. по интервью г-на Степашина в «Российской газете» от 17.01.2012).

Итак, давайте попытаемся выяснить мотивы, которые побуждают российские компании использовать в своей деятельности зарубежные юрисдикции вообще и офшоры в частности.

Прежде всего рассмотрим довольно типичную ситуацию, когда офшоры используются в цепочках собственности. Если владение российскими активами замыкается в итоге на офшор, как правило, за ним стоит не то или иное физическое лицо, а траст. А если траст, значит, цель одна — защита бизнеса, защита собственности от любого рода недружественных действий со стороны государства, рейдеров, криминала и т. п.

«Путин призывает возвращать активы в страну, вопрошая “чего бояться?” — размышляет главный научный сотрудник Института народнохозяйственного прогнозирования Яков Паппэ. — Ясно, чего бояться. Сегодня для российского предпринимателя раскрыть конечных собственников-бенефициаров, а также реальные схемы владения и движения финансовых потоков означает оказаться полностью беззащитным. Во-первых, перед криминалом (от которого государство защитить не готово). А во-вторых, перед чиновничьим аппаратом, лояльность которого по отношению к отечественному бизнесу далеко не очевидна и вряд ли выросла по сравнению с 1990-ми, ныне объявленными “лихими”. Для чиновника любой заметный с его уровня бизнес — по-прежнему скорее поле для охоты, чем объект защиты. Причем политическое руководство страны не одергивает бюрократию. Я не вижу политического климата, который давал бы возможность выстроить безофшорные схемы владения бизнесом в России с теми же издержками, что и с использованием офшоров».

Однако мотив защиты собственности далеко не единственный. «Офшоры — наша дань Наполеону, его кодексу законов, восходящему, в свою очередь, к Коду Юстиниана, то есть к римскому праву, — объясняет топ-менеджер крупного российского банка, пожелавший остаться неназванным. — В рамках традиции римского права, в которой работает и нынешнее российское законодательство, главенствуют нормы писаных законов. Не так в англосаксонской традиции, где окончательное слово остается за решениями судов. Английское договорное право существенно гибче, что позволяет структурировать сложные сделки между субъектами и по поводу активов, расположенных в любой точке мира, причем с жесткими гарантиями и инфорсментом исполнения обязательств».

Именно поэтому наибольшей популярностью у российских предпринимателей пользуются респектабельные иностранные юрисдикции, где действует английское право. Не случайно ведь и многие компании из континентальной Европы выбирают в качестве места разрешения споров суды Лондона (или Стокгольма), а не Парижа, Рима или Франкфурта.

Теперь посмотрим, что подвигает российских предпринимателей использовать офшоры в цепочках бизнес-сделок. Мотив снижения российских рисков здесь тоже присутствует.

Ни для кого не секрет, что фиксируемые Центробанком объемы выводимых в офшоры средств странным образом близки к объемам прямых инвестиций в Россию. По нашим оценкам, как минимум три четверти того, что «иностранный» капитал инвестирует в Россию, на деле является российскими же деньгами. Конечно, через офшорные фонды приходят и какие-то реальные иностранные деньги. И если смотреть только на объемы накопленных инвестиций (то есть пересекших границу легальным образом), то баланс даже «в нашу пользу» — привлечено больше, чем выведено. Правда, для потоков последних двух лет соотношение обратное — инвестиции из России за рубеж выросли и даже превысили докризисные показатели, обратный же их приток скромнее.

Зачем же инвестировать в Россию именно так, «через левое ухо»? Очевидный ответ — с целью минимизации налоговых обязательств — является неполным. Тут важна одна деталь. В какой форме возвращается в Россию выведенный капитал? Здесь доминируют краткосрочные кредиты (скажем, на 180 дней), которые могут продлеваться неограниченное число раз. Содержательно это инвестиции, ты не рассчитываешь на возврат этого кредита. Но при малейшей опасности ты имеешь возможность быстро вывести деньги обратно, не становясь последним в очередь кредиторов своей российской компании.

Ну и, конечно же, офшоры используются в бизнес-цепочках в стремлении минимизации издержек — налоговых, регистрационных, комиссионных и всех прочих. Российские предприниматели стараются разводить центр собственности и центр прибыли по разным структурам. Центр прибыли, как правило, тесно работает с офшорами или даже сам является офшором, а центр собственности приходится «светить» при продаже бизнеса, при IPO или при крупных сделках перед солидными партнерами.

«Намного выгоднее получить кредит в Европе на кипрскую компанию и далее перевыставить его конечному получателю в России, — объясняет налоговый консультант Дмитрий Малышев, руководитель проекта “Круглый стол финансовых директоров” (КСФД). — Резидентство Кипра выгоднее с точки зрения обложения процентов по долговому обязательству. Другая схема — через выплату роялти. Российская компания регистрирует товарный знак не на себя, а, допустим, на кипрскую компанию. В итоге полученный доход от использования товарного знака будет облагаться по наиболее благоприятному налоговому режиму на Кипре. При этом, я особо подчеркиваю, все описанные операции находятся в рамках правового поля».

«Наиболее распространенные в России схемы налоговой оптимизации с использованием компаний, зарегистрированных в офшорных юрисдикциях, связаны с получением льгот при выплатах процентов и дивидендов, а также с трансфертным ценообразованием, — считает профессор НИУ ВШЭ Александр Абрамов. — Наиболее распространены подобные схемы в сфере коммерческой недвижимости, финансового посредничества, электроэнергетике, черной и цветной металлургии, нефтяной и газовой отраслях».

Из не перечисленных уважаемым профессором отраслей в список лидеров офшоризации, безусловно, входят авиационные и морские перевозки.

Накладный триколор

Как минимум половина более чем из полутысячи западных самолетов, эксплуатируемых нашими авиакомпаниями, зарегистрирована на Бермудских островах и в Ирландии.

Во-первых, стоимость самой регистрации там примерно вдвое ниже, чем в России. В результате авиационные власти тех же Бермуд ежемесячно получают десятки заявлений от собственников и эксплуатантов лайнеров о регистрации воздушных судов, что составляет заметную часть местного бюджета. Такие самолеты, например находящиеся в парках российских авиакомпаний, очень легко распознать по буквенному коду бортового номера. Если самолет зарегистрирован в России, его бортовой номер, как и положено, начинается с букв RA, а если в офшоре — VQ, VP, IE и т. д.

Во-вторых, популярность офшорной регистрации продиктована требованиями собственников самолетов — международных лизинговых компаний. Все они очень заботятся о максимальном сохранении остаточной стоимости лайнеров, которые после использования в России продают в третьи страны. Но все дело в том, что зарегистрированный в России самолет лизингодателю изъять у авиакомпании очень трудно. Иногда этот процесс занимает больше года и требует дополнительных затрат на ремонт лайнера, оплату счетов за стоянку и т. д.

Но самую большую популярность среди российских транспортников офшоры снискали у отечественных судоходных компаний. В открытом океане встретить российское судно под национальным флагом практически невозможно — их меньше 10% всего отечественного гражданского флота. Например, наше крупнейшее танкерное пароходство «Совкомфлот», владеющее более чем полутора сотнями судов общим дедвейтом свыше 11 млн тонн, российской юрисдикции предпочитает другие «удобные» флаги. Сейчас под российским флагом у «Совкомфлота» ходит порядка десяти судов, в основном вспомогательные (балкеры и проч.). А танкеры — под флагом Либерии, Мальты, Испании и Кипра. Дополнительный мотив в пользу офшорной регистрации судов — ограничение ответственности «Совкомфлота» в случае аварийного разлива нефти на его танкерах.

Эту ситуацию пытались исправить еще три года назад, создав в нашей стране так называемый второй реестр Российского международного реестра судов (PMPC), который существенно упрощал юридические формальности регистрации и снижал налогооблагаемую базу. Но ощутимых результатов это не принесло. Еще в начале 2010 года, по данным Росморречфлота, более чем из 3 тыс. судов, имеющих право плавания под российским флагом, в PMPC было зарегистрировано не более 300. Причем в основном небольших, класса «река-море». Все остальные российские суда продолжили работать под флагами Кипра, Белиза, Камбоджи, Панамы и даже Монголии. И это легко объяснимо. Регистрация в реестре этих стран в разы дешевле, чем в российском. Например, в случае регистрации в PMPC купленное за рубежом судно облагается налогом почти в 24% от его стоимости, тогда как для получения монгольского флага требуется заплатить всего 2,5%. Еще дешевле обходится схема с регистрацией компании-судовладельца в офшорах. Это как минимум избавляет от необходимости платить ЕСН. В результате большинство судов того же «Совкомфлота» зарегистрировано на отдельные компании на Кипре. Но есть и другие причины популярности офшорной регистрации. Как правило, большинство судов российские пароходства строят на заемные средства западных банков, которые в качестве ключевого условия выдвигают требование офшорной регистрации. Правда, в последнее время тот же «Совкомфлот» от этой практики старается уйти, кредитуясь в российских банках. Как минимум пять строящихся по заказу «Совкомфлота» новых судов все-таки будут зарегистрированы в России.

Вернуть госконтроль в госкомпаниях

Что касается инфраструктурных секторов и естественных монополий, контролируемых государством, то здесь использование офшоров маскирует процесс перекачки доходов от госкомпаний к управляющим ими чиновникам и их семьям. Собственно, начало этому процессу положил горбачевский закон о кооперации, когда 86% ко­оперативов было в итоге организовано при госпредприятиях и служило банальной цели «обналички» их финансовых ресурсов (данные из воспоминаний академика Леонида Абалкина по состоянию на 1 июля 1990 года). И с этой точки зрения тот факт, что наступление на офшоризацию бизнеса власти начали именно с госкомпаний, кажется совершенно оправданным.

«Что касается использования офшоров в бизнес-цепочках государственных компаний, то это можно практически однозначно квалифицировать как вывод денег из этих компаний менеджментом при недостаточном контроле — вряд ли можно говорить о системном попустительстве — со стороны главного акционера, — считает генеральный директор ЦЭА “Интерфакс” Михаил Матовников. — Например, если госкомпания ведет закупки отечественной продукции через офшорного посредника, то часть маржи улавливается посредником и оседает за рубежом. Нет ничего удивительного в том, что зачастую эти посредники так или иначе аффилированы с топ-менеджментом госкомпании. Согласитесь, в частном бизнесе трудно представить ситуацию, когда менеджмент тихой сапой уводит из компании миллиарды. С ведома или по инициативе акционеров — другое дело, но чтобы сам — вряд ли. Потому что частные владельцы, как правило, зорко приглядывают за своим бизнесом. Для того чтобы пресечь безобразия с офшорами в госкомпаниях, не нужно никакого ужесточения законодательства, касающегося взаимодействия с компаниями из иностранных юрисдикций. Государство как собственник должно просто-напросто наладить внутренний контроль в своих компаниях. Пресечь практику разворовывания госкомпаний их топ-менеджерами. У государства для этого есть масса рычагов и институтов — правоохранительные органы, Счетная палата и другие».

В то же время это не значит, что госкомпании никогда и ни при каких обстоятельствах не могут использовать офшорные компании в качестве своих контрагентов. Бывают случаи, когда это оправданно. Например, при сделках слияний-поглощений в Европе. Скажем, почти нереально купить какой-нибудь актив в Польше напрямую из России — понадобится иностранный посредник, какой-нибудь швейцарский холдинг.

Далее. Нельзя исключать, что часть офшорных схем, организованных госкомпаниями и госбанками, связана с исполнением специфических функций государства за рубежом. И было бы полным идиотизмом выставлять в таких случаях эти схемы и их конечных бенефициаров напоказ. Неужели скандальная история с печально памятной фирмой FIMACO (через эту зарегистрированную на Джерси компанию российский Центробанк осуществлял инвестиции части международных резервов, включая средства кредитов МВФ, в высокодоходный рынок ГКО собственного правительства) нас ничему не научила?

Не догоню, так согреюсь

Какие же меры по борьбе с офшорами, точнее по дестимулированию использования иностранных юрисдикций, готовятся или планируются? Некоторые новеллы, касающиеся использования офшоров, обсуждаются сегодня в рамках разработки поправок к Гражданскому кодексу, в частности в рабочей группе под руководством главы Минюста Александра Коновалова. Обсуждается конкретно следующее. Если российская компания вступает в какую-то сделку с офшорной компанией, то эта офшорная компания должна предоставить и задепонировать в ЕГРЮЛ данные о конечных бенефициарах. Конечно, можно предоставить липовые данные (например, использовать данные умерших людей, бомжей или утерянные паспорта), однако качество работы ФНС растет с каждым годом, нарабатывается опыт обмена информацией с офшорными юрисдикциями, а так называемых несотрудничающих юрисдикций (non-cooperative jurisdictions), отказывающих в обмене информацией с регулирующими органами других стран, становится все меньше. Конечно, эта норма не будет работать во всех случаях, но иногда она может оказаться действенной. «Например, когда офшорная компания приобрела какую-нибудь недвижимость в России. Если рассматриваемая поправка в ГК будет принята, то вполне возможна ситуация, когда в случае непредоставления офшором информации о конечных бенефициарах либо если эта информация не подтверждается, сделка может быть признана недействительной», — заявил в программе «Угол зрения» телеканала «Эксперт ТВ» Сергей Пепеляев, управляющий партнер юридической компании «Пепеляев групп».

Ситуация осложняется тем, что многие юрисдикции крайне неохотно раскрывают информацию о бенефициарах, и максимум, на что могут рассчитывать наши регуляторы, — сведения о номинальных собственниках. Тут имеет, конечно, значение авторитет и настойчивость национальных проверяющих органов. Например, в США существует специальная госслужба по контролю зарубежных сделок. Конечный собственник активов контролеру известен в 99% случаев. Не сотрудничать с американскими регуляторами большинство юрисдикций не осмеливаются.

Чрезвычайно важны скоординированные международные усилия по повышению прозрачности офшорных юрисдикций, осуществляемые в рамках G20 и ОЭСР. «Действенная борьба с офшорами вряд ли возможна без принятия едино­образных правил игры на международном уровне, — считает старший научный сотрудник института “Центр развития” НИУ ВШЭ Дмитрий Мирошниченко, — разрозненные действия отдельных стран не дают слишком большого эффекта без их координации».

Наконец, не надо забывать, что, борясь за прозрачность офшоров, мы лишаем их защитного функционала и облегчаем работу рейдеров всех мастей. Кроме того, создаются предпосылки для повышения уровня коррупции при контроле за бенефициарами.

«Раскрытие бенефициаров офшоров должно уравновешиваться раскрытием информации об арбитражных и конкурсных управляющих, об их “бенефициарах” и их деловой истории, — считает директор Центра развития фондового рынка Юрий Данилов. — Сегодня рейдерство — это чаще всего деятельность спецслужб. Государство должно контролировать свои спецслужбы, иначе они рано или поздно подомнут государство».

Неприятный сюрприз

Напоследок нельзя не коснуться совсем уж вопиющей инициативы Минфина, лежащей в русле ужесточения режима взаимодействия российских юрлиц с офшорами. 30 декабря прошлого года за подписью заместителя министра финансов Сергея Шаталова вышло письмо № 03-08-134/1, в котором говорилось о планах приступить к взиманию налога на прибыль с процентов, выплачиваемых в адрес зарубежных держателей еврооблигаций. Дело в том, что, согласно устоявшейся процедуре, еврооблигации, как правило, выпускаются специально созданными в удобных иностранных юрисдикциях (причем не экзотических, а вполне респектабельных, в частности в Нидерландах) дочерними структурами российских заемщиков (так называемыми special purpose vehicles, SPV). После эмиссии SPV-компании переводят полученные от инвесторов деньги на банковские депозиты своих российских материнских компаний. Затем по этим депозитам в адрес SPV-компаний выплачиваются проценты, которые транзитом переводятся конечным держателям бондов в виде купонного дохода. Поскольку SPV-компании создаются в странах, имеющих с Россией соглашения об избежании двойного налогообложения, эти проценты до сих пор в России налогом не облагались. Теперь Шаталов предлагает ввести такое обложение, руководствуясь тем, что SPV-компании являются не фактическими получателями дохода, а посредниками.

Выход в свет этого письма произвел эффект разорвавшейся бомбы. Одно дело борьба с уводом денег из страны, а другое — увеличение издержек по привлечению в страну финансовых ресурсов. Это кажется уже форменным издевательством, и не только над гигантским рынком (сегодня в обращении находятся еврооблигации 81 российского корпоративного эмитента на сумму около 120 млрд долларов по номиналу, в том числе бумаги на сумму около 76 млрд долларов приходятся на 14 госкомпаний, госкорпораций и госбанков, остальное выпустили частники; крупнейшие эмитенты перечислены в таблице), но и над здравым смыслом. Недоумение по поводу этой инициативы высказали такие авторитетные финансисты, как экс-замминистра финансов, ныне зампред правления Сбербанка Белла Златкис и даже другой замруководителя финансового ведомства Сергей Сторчак. Один из крупнейших эмитентов еврооблигаций, «Транснефть», подсчитала, что инициатива Шаталова обойдется ей в 2 млрд рублей в год дополнительных налоговых платежей и анонсировала возможный досрочный выкуп с рынка своих бумаг. В конце января Минфин выпустил лаконичный пресс-релиз, содержащий некоторые разъяснения по поводу готовящегося обложения процентных платежей при выпуске еврооблигаций. Речь зашла, в частности, о беспроцентной рассрочке в отношении налоговых обязательств по уже выпущенным (до 1 января текущего года) бумагам. Однако само намерение резко изменить налоговый статус еврооблигаций, похоже, остается в силе.

«Повышение транзакционных издержек, связанных с выпуском еврооблигаций, — это дикость, не имеющая ничего общего с борьбой с офшорами», — считает Юрий Данилов.

Мы разыскали единственный логичный аргумент, который мог определять логику Минфина. Комментирует Дмитрий Малышев из КСФД: «Бывают случаи, когда иностранная компания-инвестор для реализации проекта в России привлекает капитал от своих же банков под солидные проценты и в дальнейшем направляет всю полученную прибыль от проекта в России на обслуживание полученного ранее кредита, а сама показывает в России убытки. Это вопиющая схема ухода из-под налогообложения в России. Инициативу Минфина по обложению процентов по привлеченным заемным ресурсам можно рассматривать в логике борьбы с подобными схемами».

Тем не менее остается вопрос, почему для борьбы с единичными махинациями, подлежащими индивидуальному контролю и санкциям, надо наносить удар по совершенно легальному и массовому механизму привлечения иностранных финансовых ресурсов в Россию.

• Редакционная статья
• Стена. Плачу
• Спустя два года после предоставления первого пакета помощи Греции риск выхода этой балканской страны из зоны евро высок как никогда. Поиск сценариев выхода из кризиса — или распад, или новый виток интеграции — активизируется по мере усугубления проблемы. Хватит ли у европейских политиков воли и времени?