Побеждающее учение

На улице Правды
«Эксперт» №15 (798) 16 апреля 2012
Побеждающее учение

В советские времена, когда учение Маркса—Энгельса—Ленина (–Сталина) было объявлено единственно верным, всесильным, а равно и всепобеждающим, в полной мере согласиться со столь высокой оценкой мешало среди прочих одно важное обстоятельство. В трудах Ленина, что был объявлен величайшим гением человечества (то же и с трудами других классиков), при всей обширности этих трудов и наблюдаемой в них готовности рассуждать о чем угодно, ни словом, ни полсловом не упоминалась смерть как философская и миросозерцательная проблема. Притом что неумолимая подверженность даже и столь высоко организованной материи, которой является человек, самым грубым бациллам физического разложения вроде бы должна была побуждать в этой связи ueber Elementa spekulieren*.

То, что учению до всего этого не было дела, противоречило не только важности предмета и его очевидной философичности, но и отечественной традиции — Онегина с Ленским, в отличие от Ленина со Сталиным, почему-то же занимали гроба тайны роковые, да и у гр. Л. Н. Толстого трудно не заметить зацикленности на этой теме. Без «арзамасского ужаса», когда приехавший оформлять поземельные дела знаменитый писатель, счастливый семьянин и крепкий граф-хозяйственник вдруг ощутил в ночи бессмысленность всех земных дел перед лицом неизбежной смерти, не было бы ни всего последующего творчества, ни всех последующих учений. Как бы к ним ни относиться.

Такую выключенность из традиции С. Н. Булгаков отмечал на примере другого классика. В статье «К. Маркс как религиозный тип» он писал: «Его игнорирование проблемы индивидуального и конкретного в значительной степени предопределяет и общий его религиозный облик... Это есть вопрос о ценности моей жизни, моей личности, моих страданий, об отношении к Богу индивидуальной человеческой души, об ее личном, а не социологическом только, спасении... И это — не проблема, а мука индивидуальности, это загадка о человеке и человечестве, о том, что в них есть единственно реального и непреходящего». Очевидно, такова суть научного подхода к явлениям природы и общественной жизни, а равно и эпикурейского «Смерть не имеет к нам никакого отношения: когда мы живы, смерти еще нет; когда она приходит, то нас уже нет».

В том, что в отношении к самому мучительному вопросу бытия классики были эпикурейцами, особенного дива нет. Примечателен, скорее, тот парадокс, что создателя системы, являвшейся широчайшим и несравненным раздатчиком смерти, сама проблема смерти никак не занимала. Возможно, при эпикурейских взглядах ее как раз и легче раздавать.

Другим не менее примечательным обстоятельством является то, что историческое поражение передового учения — кто там сегодня себя под Лениным чистит, чтобы плыть в революцию дальше? если и есть пловцы, то лишь запредельно экзотические и малочисленные, — не распространяется на отношение к сказанной проблеме. Современное общество, во всемирном масштабе преодолевшее коммунизм, во всемирном же масштабе отдалось эпикурейскому взгляду на бытие. «Конечная цель блаженной жизни — тел

*Порассуждать о стихиях (нем.).