Les Cent-Jours

На улице Правды
«Эксперт» №10 (936) 2 марта 2015
1 марта исполняется двести лет ста дням. В этот день 1815 года низложенный год назад, 4 апреля 1814 года, Наполеон Бонапарт, покинув отведенный ему во владение — и в изгнание — о. Эльба, высадился в бухте Жуан, что близ Антибского мыса, и двинулся на Париж
Les Cent-Jours

Эта последняя глава наполеоновской драмы — пребывание на о. Св. Елены уже чистый эпилог — продлилась, строго говоря, не сто дней, а несколько больше. Ее завершением уместно считать 15 июля 1815 года, когда император ступил на борт английского корабля «Беллерофон», чтобы отбыть к месту своего последнего изгнания. Между 1 марта и 15 июля больше ста дней, поэтому, чтобы уложиться в круглую цифру, прибегают к искусственным приемам, ведя отсчет не от 1 марта, когда корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан, а от 20 марта, когда Его Императорское Величество въехал в свой верный Париж. Заканчивают, соответственно, не отбытием на о. Св. Елены, а отречением в пользу сына, подписанным 22 июня, спустя четыре дня после Ватерлоо. Искусственность этих калькуляций довольно очевидна.

Уже хотя бы потому, что вечером 20 марта Бонапарт материализовался в Париже не из воздуха, но в результате трехнедельного триумфального марша, которым он прошел через всю Францию, — и без единого выстрела. Королевские войска, призванные арестовать мятежника, немедленно переходили на сторону императора. Именно к середине марта относит образец французского троллинга двухвековой давности: на Вандомской колонне появился плакат «Наполеон — Людовику XVIII. Король, брат мой! Не присылайте мне больше солдат, у меня их достаточно. Наполеон».

Именно этот победный и бескровный марш через Гренобль и Лион в Париж представляет главное чудо ста дней. Последующие события в общем-то менее интересны. Неожиданное миролюбие Наполеона, пытавшегося — едва ли не впервые — избежать войны, и непреклонность Седьмой коалиции, намеренной во что бы то ни стало додавить врага рода человеческого, легко объяснимы. Союзные державы, к марту успевшие переругаться на Венском конгрессе, не могли забыть шока, который они испытали, когда, как водится в разгар бала, в Вену прибыл гонец с известием, что Бонапарт идет к Парижу как нож сквозь масло. Сам Бонапарт, которому противостояла коалиция, выставляющая более миллиона бойцов, понимал, что единственный серьезный шанс для него — дождаться ее раскола, для чего нужен мир. Столь же понятны либеральные жесты во внутренней политике, прежде императору никак не свойственные. Являть железный деспотизм, который неприятно контрастировал бы с довольно либеральным режимом I Реставрации (апрель 1814-го — март 1815-го), было совершенно не вовремя. Если империи удастся устоять против соединенной Европы — тогда иное дело. Поражение при Ватерлоо — когда-нибудь должен же был Наполеон проиграть сражение, тем более что в 1813 году уже была битва народов при Лейпциге, к числу побед французского оружия также не причисляемая. Наконец, повторной снисходительной ссылки на каком-нибудь средиземноморском острове после страшного шока, испытанного Европой весной 1815 года, никто не ожидал, в том числе и Бонапарт. Англичане приковали Прометея к скале в океане — такова вообще судьба у Прометеев.

Все это понятно, тогда как победный марш по Франции 1–20 марта рациональному объяснению с трудом поддает