О безнадежности, или Боратынский

Разное В одном давнем романе умный учитель объясняет, почему выбрал для школьной команды название «Троянцы»: «Мальчишки всегда болели за “троянцев”, потому что в книге их победили. Мальчишки, они ведь такой народ»
Фото: Эксперт

Сущая правда. Настоящие мальчишки всегда будут болеть за того, кто мужественно бился, но проиграл; поэтому русским юнцам (и юницам, разумеется), если они вообще читают стихи, невозможно не откликнуться на стихи Боратынского: за ними ощутим тихий, яростный — и проигранный бой. Когда он начинал печататься, в моде были элегии — он и сам прослыл виднейшим элегистом, — но в его стихах и в ту пору не было слюнявых «элегических куку», вскоре ставших годными только для пародии. В них — ну, в лучших из них — всегда была точная, додуманная до конца мысль, и мысль эта чем дальше, тем чаще оказывалась мрачной.

Обычно цитируют пушкинские слова о нём: «Он у нас оригинален, ибо мыслит». (Не надо воспринимать это bon mot как обличение русской бездумности, ибо дальше следует: «Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо».) Это не дежурная похвала — это и вообще не совсем похвала; это, скорее, характеристика. Пушкин, «умнейший муж России», однажды пенял в письме другу, тоже никак не дураку, что какие-то стихи того слишком умны, тогда как «поэзия, прости Господи, должна быть глуповата». Сказано с явной усмешкой, но сказано же! Боратынский оригинален не тем, что мыслит чаще — или сильнее — или вообще каким-то образом лучше того же Пушкина, — а тем, что мыслит иначе. У нашего героя, по удачному словцу князя Вяземского, «ум раздробительный», то есть аналитический, и останавливать его на полдороге наш герой ещё до тридцати вконец разучивается, чем и довершает обступавший его измлада трагизм. В одной из поздних вещей он так и говорит: художник, влекомый к творчеству внешними, «чувственными» обстоятельствами, может быть, или, точнее, бывать счастлив, «Но пред тобой, как пред нагим мечом, / Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная».

Опостылевший термин «лишние люди» когда-то не с ветру взялся; наш герой, собственно, и был хрестоматийным лишним человеком — с двумя лишь поправками. Во-первых, он явился несколько раньше своих литературных собратьев: к выходу из печати даже первой главы «Онегина» Боратынский уже был сложившимся человеком и поэтом. Во-вторых, он был много лучше последовавших за ним персонажей. Уже Онегин был очень со всячинкой, Печорин — просто законченный негодяй, нашему же герою нечего поставить в вину: примерный семьянин, верный друг и, главное, не бездельник — много работающий и блюдущий литературные приличия автор. Но во всём прочем — лишний человек, будто из учебника. Он пишет Киреевскому, что хотел бы и для себя «просвещённого фанатизма», наблюдаемого им в «новой поэзии» (Гюго, Барбье), но взять его негде: «Поэзия индивидуальная одна для нас естественна. Эгоизм (тогда это значило “эгоцентризм”. — А. П.) — наше законное божество, ибо мы свергнули старые кумиры и ещё не уверовали в новое. Человеку, не находящему ничего вне себя для обожания, должно углубиться в себе. Вот покамест наше назначение». А «углубясь в себе», свирепый его ум раз за разом, от чего бы ни начинал, докапывался до отчаяния — раз за разом умудряясь высказ