Формула Серова

Культура / СЕРОВ Факт рождения Валентина Серова в 1865 году русская культура может считать удачей. Странным образом его юбилеи всегда совпадают с теми историческими моментами, когда нам плохо. Последняя большая выставка Серова, посвященная его 125-летию, пришлась аккурат на 1991 год. Тогда нам было очень плохо. Сейчас Серову 150 лет. И нам опять плохо. Зато нам есть куда пойти и на что посмотреть

Процесс рассматривания Серова от самых первых работ вроде незаконченного портрета невесты «У окна» до самой последней, изысканно трагической «Иды Рубинштейн», оказывает магическое действие на человека, родившегося в России. Даже если вы не заканчивали университетов, вы все равно пририсовывали усы cеровскому Пушкину, сидящему на скамейке в Царском Селе. Добавляли рожки к высокому лбу его Петра I. Он, девочка и персик входят в некий базовый русский миф — как Пушкин с Черномором и Чехов с Каштанкой. Серов — это наш Дед Мороз, который, как нам говорили в детстве, гипотетически существует, но больше как ментальный фантом, нежели как сущность. И вдруг представьте себе изумление взрослого человека, который узнает, что Дед Мороз — есть. В этом можно убедиться, придя на выставку в Третьяковскую галерею на Крымском валу, где сразу от двери встречает ясный взгляд «Девочки с персиками». Дальше по диагонали все, что живет в нашей памяти без названий: «Портрет Ермоловой», «Портрет Орловой». Каждый портрет как взрыв.

***

Говорят, что Серову боялись позировать. Он изучал лица и походки, следил за пластикой жеста, искал в своих персонажах нечто, что совпадало бы с некоей универсальной гармонией искусства, что прочитывалось бы как отдельный, неповторимый человеческий сюжет. Серов неделями продумывал позы персонажей на портретах, сочиняя единственно верный, точно соответствующий герою сюжет. Когда сюжет обретал черты, а поза оказывалась найденной, Серов требовал от модели выдерживать строго определенное положение тела в течение многих десятков сеансов. Графиня Олсуфьева выдерживала семь минут, после чего падала в обморок. Княгиня Щербатова должна была сидеть с закинутой назад рукой и получила воспаление нерва. Но результат поражал. На портрете обнаруживалось не столько сходство, сколько сложная человеческая история, превышавшая возможности портретируемого или выдающая его сокровенные тайны. Грабарь рассказывал, что однажды портрет Серова случайно попал на глаза одному европейского невропатологу. На портрете была изображена Софья Лукомская, дочь генерала Драгомилова. Глаза девушки были написаны так, что невропатолог немедленно сделал вывод о тяжелом душевном состоянии портретируемой. «Формулы натуры, — говорил Серов, — иные, чем формулы живописи. И только в формулах, присущих живописи, полная ее выразительность. И это… только и есть искусство».

***

У раннего Серова каждый герой сдает что-то вроде теста: пригоден ли его человеческий материал к тому, чтобы сделать из него свет? Даже не так: где вы и где ваш свет? — в сердце своем спрашивал Серов, и портретируемые задумывались. В самом деле, вот я и вот мой нос. Где же свет? Но Серов находил. В августе 1887 года, когда Серову было 22 года, а Вере Мамонтовой 12 лет, последняя вбежала в столовую, взяла персик и присела к столу. В этот момент Серов увидел свет. Свет дрожал на щеке девочки, в складках блузки и сиял на ручке серебряного ножа для фруктов. Вера позировала месяц. «Все, чего я добивался, — это свежести, той ос