О Шуберте

Разное
Фото: Эксперт

Его «Неоконченную симфонию» впервые исполнили в 1865 году, почти через сорок лет после его смерти. Сейчас трудно даже вообразить, как мало соответствовала она тогдашнему мейнстриму. Это как если бы одновременно с романами Достоевского вышла в свет новонайденная ода Державина — или наряду с голливудскими 3D в кино пошла немая чёрно-белая лента. Только полугодом раньше музыкальный мир сотрясла премьера «Тристана и Изольды», изощрённой, напитанной неслыханными созвучиями громады; гремят гигантские Берлиозовы «Троянцы», на вершине славы блистательный Лист, — и тут вдруг странные в симфонии почти домашние простота и безыскусность. Впрочем, прозвучи эта симфония и сразу, как была написана, она немногим меньше выламывалась бы и из тогдашнего — условно говоря, бетховенского — мейнстрима, так она ошеломляюще проста по языку и приёмам. К счастью, странный опус не потерялся; его заметили и оценили по достоинству — высочайшему — и публика, и композиторы. Без «Неоконченной» нельзя себе представить ни поздние симфонии Чайковского, ни Малера.

Кстати — почему она не окончена? Трагической причины тому нет: она начата и оставлена за пять лет до смерти автора. Романтическая легенда, будто Шуберт сознательно оборвал речь на полуслове, остановившись перед несказанным, едва ли верна. В куче бумаг, случайно найденных на чердаке, вместе с набросками и партитурой первых двух частей лежали и наброски третьей части. Может, было и ещё что-нибудь, да крысы съели — или до сих пор валяется на каком-нибудь другом венском чердаке. Настоящее объяснение, боюсь, гораздо проще: Шуберт на что-то отвлёкся. Симфонию-то он писал «в стол» (при его жизни ни одна его симфония не исполнялась), так что, если, например, подвернулся какой-нибудь заказ, даже грошовый, Франц на него и переключился. А почему позже не вернулся? Ясно почему: не нашёл времени, а то и не вспомнил.

Он ведь неимоверно много писал. У него около тысячи (известных нам) сочинений — примерно как у Баха. Но Бах свои сочинял полвека, а Шуберт свои — всего пятнадцать лет. Он писал музыку каждый день, буквально почти без остановок, как дышал. Сочинять, переносить на бумагу себя и свою жизнь было для него безусловной необходимостью — куда большей, чем слава и признание. Во всяком случае, и без сколько-нибудь адекватного его дару признания, и почти без денег он как-то жил — не отдавая себя музыке, он жить не мог. Шуберт был, по-видимому, очень хорошим человеком, для романтического гения — так просто неправдоподобно хорошим: мягким, добрым, не самовлюблённым. Но с отцом, желавшим видеть сына учителем, он бесповоротно порвал. И в музыке, которую он день за днём творил, он гораздо откровеннее, доверительнее, чем любой из его современников и предшественников. Боготворимый им Бетховен, клинический перфекционист, на годы затягивавший работу над срочными заказами, и не мог, и не хотел так раскрываться перед нотной бумагой, так детально ей исповедаться; Шуберт делал это, кажется, не только день за днём, но и час за часом. Может быть, отс