Живопись после Освенцима

Культура / Живопись В Пушкинском музее проходит выставка «Лицом к будущему. Искусство Европы 1945–1968 годов», представляющая один из самых ярких периодов в истории европейской живописи
ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТРЕТЬЯКОВСКАЯ ГАЛЕРЕЯ

На выставке в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина мы можем наблюдать метаморфозы, которые претерпело сознание европейцев в послевоенный период, когда они осознали весь ужас произошедшего с ними. Образы, возникшие в подсознании художников и вылившиеся в формы, названные затем нефигуративным искусством, искусствоведы расшифровывают с помощью слова «травма». Это главное блюдо на выставке «Лицом к будущему». Все остальные образы вполне узнаваемы. И даже наиболее радикальный отход от привычных форм в искусстве, представленный в разделе «Обнуление» искусства», не так шокирует. Мы видим, какой ужас испытали европейские художники от того, что с ними произошло. Они словно подхватывают «Крик», прозвучавший в воображении Эдварда Мунка, и не могут остановиться. И если живописные полотна мы еще можем воспринимать отстраненно — холодным взглядом людей из другого исторического периода, то пленка с венскими акционистами, которую прокручивают в разделе выставки «После войны», заставит содрогнуться кого угодно. Мы наблюдаем, как люди, находясь почти в состоянии безумия, художественными средствами демонстрируют крайнюю степень насилия над своим телом. Акт искусства превращается в акт общественной психотерапии, когда художник говорит про себя: «Мы не врачи, мы — боль». Но чем громче становится этот крик, тем сильнее опустошение, наступающее после. Искусство идет путем самоуничтожения и распадается на молекулы. Художники, чтобы спрятаться от ужаса мира, начинают его представлять как сочетание атомов, тем самым предвещая эстетику цифрового дизайна. Этот путь оказался тупиковым, он не оставил ничего, кроме возможности бесконечно интерпретировать то, что уже когда-то было сделано. Мы видим, как шаг за шагом происходит этот глобальный слом, как художники отказываются от того, чтобы воспроизводить реальность, и пытаются разглядеть скрытый в ней разрушительный механизм, заставляющий людей совершать поступки, выходящие за пределы рационального понимания действительности. Европейские художники пятидесятых словно отправляются на край безумия, чтобы понять его истоки. И не находят ничего, кроме пустоты. Вот только обратно вернуться уже нельзя. После 1968 года изобразительное искусство, отпустившее на волю силы саморазрушения, вернулось к тому, с чего начиналось: в свое историческое детство — изображение банальных образов и предметов, которые мы видим в разделе выставки «Новый реализм». Картины Энди Уорхола — это почти наскальная живопись. Она хороша тем, что изображает узнаваемые предметы и не таит в себе никаких скрытых смыслов. Ее уравновешивают картины, представленные в зале «Холодная война. Абстракция». Они предельно непонятны, не таят в себе никакого смысла и могут быть истолкованы в зависимости от контекста, в котором окажутся. Чтобы его задать, достаточно подписи художника. И если на синем глобусе написано «Синий глобус», этому можно верить.

 48-03.jpg ГМИИ ИМ. А. С. ПУШКИНА
ГМИИ ИМ. А. С. ПУШКИНА

На вопросы «Эксперта» ответил Экхарт Гиллен, куратор проекта «Лицом к будущему. Искусство Европы 1946–1968 годов»

— Как сейчас можно расценивать направление, возникшее в европейской живописи в послевоенные годы?

— Сейчас мы причисляем это направление к классическому авангарду. И сегодня существует огромный рынок произведений искусства, сделанных именно в этом жанре, со своими суперзвездами. Но переломной точкой для него стал 1968 год, когда были введены советские войска в Прагу, а протесты против войны во Вьетнаме достигли своего пика. В тот момент в Западной Германии появились молодые люди, которые решили не тратить времени на создание новых форм в искусстве, а искать более сильные методы воздействия на общественное сознание. Они хотели перемен как можно быстрее. И стало понятно, что фаза развития этого направления в мировом искусстве подошла к своему завершению. Сейчас мы живем в период постмодернизма. И художники реагируют на разные ситуации, обращаясь к творчеству предшественников. По сути, ничего нового не создается, происходит только переосмысление чего-то такого, что было создано прежде.

— Что за люди работали в этом направлении? Кто за ним стоит?

— Первое поколение — те, кто обратился к этому виду искусства сразу после войны. Они в наибольшей степени находились под влиянием травмы, полученной обществом в ходе трагических событий в первой половине двадцатого века. Самый яркий его представитель — Пикассо. Второе поколение — это дети войны. Они даже не стали обращаться к станковой живописи. Если Пикассо еще писал картины в этом формате, то те уже нет. Гуманистического искусства для них не существовало. В качестве примера здесь можно привести Бойса, который сразу отказался от традиционных материалов и тем для скульптуры и стал делать свои работы из войлока, противопоставляя себя скульптору Арно Брекеру, который как раз работал с бронзой, мрамором и изображал то, что видел вокруг себя.

— Можно ли сейчас адекватно воспринимать эти работы и понимать их смысл? Чего вы ждете от тех, кто придет на выставку в Пушкинский музей?

— Сейчас их понять намного легче. Раньше нам было трудно воспринимать работы Бойса. Мы не хотели слышать его послание и видеть то, что он делал, потому что такое искусство нас отталкивало. Теперь мы воспринимаем его с временнόй дистанции. Художники гораздо быстрее всех остальных людей схватывают что-то, на осмысление чего всем остальным требуется время. Художник всегда видит дальше остальных. Это его основное свойство. Некоторые работы на этой выставке могут шокировать российских зрителей: здесь можно увидеть боль и страдание войны. Это восприятие войны из Германии, которой пришлось пережить сокрушительное поражение, которая пришла в нулевую точку отсчета и думала в тот момент только о том, чтобы снова стать полноправными европейцами. И немецкие художники в тот момент начали создавать новый язык и все переживать заново. Они были максимально радикальны.