О звуках лиры и трубы, или Революция

Разное
Фото: Эксперт

Обсуждали приближающуюся столетнюю годовщину, и неожиданно прозвучал вопрос: а какой у нас лучший — или главный — роман о революции? Вопрос важный; в некотором смысле единственно важный. Трактовать в стотыщпятнадцатый раз причины и факторы событий вековой давности — занятие почтенное, но заведомо вполне бесплодное. На спине не удержались, на хвосте не усидим: если уж за сто лет не сумели, то в «датских» (т. е. писанных к памятной дате) статьях и подавно не сумеем достичь ни согласия, ни даже подобия компромисса между известными наизусть полярными взглядами на революцию. Разговор же о главном романе есть разговор не о трактовках, но о самой сути события — такой, какой она докатилась до нас.

В знаменитом предсмертном восьмистишии Державина не просто сказано о том, что «все дела людей», все народы, царства и цари обречены «пропасти забвенья»; старик бьёт ещё раз по уже, кажется, забитому гвоздю: «А если что и остаётся/ Чрез звуки лиры и трубы, / То вечности жерлом пожрётся / И общей не уйдёт судьбы». Обычно это читают с акцентом на последних строках: всё равно всё пропадёт; всё равно даже то, что сохраняется, сохраняется ненадолго, не на всю вечность. Это неоспоримая правда. Но гораздо более сильное утверждение содержится в предыдущих строках: если что-то вообще остаётся от ушедшей эпохи, то оно остаётся чрез звуки лиры и трубы — через высокое искусство. Если у нас есть какой-то шанс понять наших соотечественников вековой давности, понять, что случилось тогда с нашей страной, этот шанс лежит здесь. Историки пусть делают своё дело, но их — хоть и тысячекратно научная — трактовка событий то ли ещё повлияет на умы, то ли нет; сила этого гипотетически возможного влияния тает с каждым проходящим десятилетием. Главный же роман о великом потрясении — это (увы, слишком коротко говоря) квинтэссенция тех уроков, которые нация из этого потрясения уже извлекла — ну, или смогла, или согласилась извлечь. Собственно, потому-то роман и оказывается главным.

По мне, речь эту надо вести о «Тихом Доне». Этот, как выразился кто-то из Нобелевского комитета, присудившего Шолохову премию, «лучший русский исторический роман после “Войны и мира” и лучший русский роман о любви после “Анны Карениной”» первым приходит на ум при мысли о тех давних событиях. Да, этот огромный текст неровен; местами он затянут, а порой и сбивчив, но сила его поразительно велика, и описанные в нём люди с первого же чтения навсегда остаются в памяти. Другое дело, что тут, кажется, нет консенсуса. Спросите кого угодно про главную книгу об Отечественной войне — ответ известен заранее. Спрошенные же мной о романе про революцию вспоминали, кроме «Дона», ещё и «Белую гвардию», и «Доктора Живаго», и даже «Хождение по мукам». Но я уверен, что именно «Тихий Дон», хоть его с момента выхода и до сих пор часто подают как книгу локальную, книгу «про судьбы казачества», важнее и, если угодно, универсальнее их всех.

Заметим, что все названные книги так или иначе пострадали от советской цензуры: «Белая гвардия» не