Картина мира, нарисованная языком
«Русский репортер» №44 (74) , Ольга Андреева
Толковый словарь как путеводитель по национальному характеру
Как перевести на любой другой язык такие очевидные для нас понятия, как «задушевный», «тоска», «неприкаянный», «воля» или, скажем, элементарное «неудобно»? Ученые называют эти словечки «базовыми концептами». Точных их аналогов в других языках не существует. Любой язык — своего рода мировоззренческий заповедник со своей системой координат, которую осторожные лингвисты называют языковой картиной мира. Может, именно в языке и кроется разгадка загадочной русской души?
Вообще-то английская душа тоже полна тайн. В английском, например, есть непереводимое на русский «fair» — то ли честный, то ли должный, то ли нормальный. И вполне резонно предположить, что мир с «тоской» и «волей» и мир с «fair» не будут одинаковыми.
Корысть, выгода
Сложности с построением современных рыночных механизмов в России отчасти имеют словарное происхождение. «Русский язык, — полагает профессор, доктор филологических наук Алексей Шмелев, — относится к числу относительно немногочисленных языков в европейском ареале, который скептически относится к получению выгоды».
По-украински и по-польски «выгода» — это «корысть» («користь», «кожещ»). Причем без каких-либо негативных смысловых оттенков: украинское «на користь» переводится как «в пользу». Для нас же «корысть» — явление постыдное и даже преступное. И «корыстный» по-русски вовсе не «полезный» или «выгодный», как у братьев-славян, а «меркантильный», «торгашеский» и даже «шкурный». Вы, конечно, можете преследовать собственную выгоду, но… лучше назовите это как-нибудь по-другому. «Корыстный» человек вызывает невольное недоверие, как «хохол» в анекдотах, который, возможно, как раз и стал жертвой различного толкования понятия «корысть» в близких ...
«Возможно, что не всё так плохо, как утверждает Эпштейн, но повод для беспокойства и размышлений есть» (#11). Поскольку внятные критерии истинности да и просто разумности здесь отсутствуют, рассуждать (размышлять, спорить) можно до бесконечности. Отмечу следующее.
В начале 19 века адмирал Шишков страдал от того, что не говорят «мокроступы», а говорят «калоши», предрекал всяческие беды. Все над ним потешались. По-видимому, не без оснований. Так что проблема очень не нова. Эпштейн удручается: у них, мол, миллион, а у нас всего 20 тысяч (слов в словарях). Можно было бы понять, если бы из-за этого различия в цифири что-то английское было бы невозможно переложить на русский. Но всё, сколько мне известно, замечательно переводимо. О чем тогда речь?
Всяческие «бодибилдинги», «аутсорсинги» и прочие «фитнес-центры» мне не по душе. Но разве это проблема языка? Это социально-культурная проблема. Находящая свое отражение и в языке. Не потому говорят «бодибилдинг», что это по-русски назвать не могут (телостроем, телоделом, качаловом и т. п.), а потому, что люди тащатся и торчат именно от того, что занимаются не какой-то там вульгарной и пошлой физкультурой, а именно бодибилдингом, и именно в фитнес-центре, а не в спортзале. А для остальных это просто не актуально. А вот для тех, кто в бодибилдинге достиг успехов, русское обозначение есть: качёк. И есть оно потому, что это, напротив, актуально и существенно.
Русский язык берет свое там, где его находит. И точно так же выплевывает. Зачем придумывать сугубо русское слово вместо «варваризма» «танк»? Или «интернет»? Для англоязычного человека, не знакомого с предметом, последнее слово гораздо непонятней, поскольку создает иллюзию понятности.
автор статьи видимо гордится своим хреновым знанием англ. языка.
у меня он тоже, к сожалению, не свободный, но даже про “счастье” понятно, что в англ куча слов, кот. употребляются в зависимости от случая, а не пресловутое хэппи.
Никита А. Ольхов
«Есть другая проблема, поднятая, вчастности, здесь» (#6) – это не проблема языка, это проблемы авторатекста по ссылке. Когда-то, случайно услышав его по радио «Маяк», я былочарован его словечком «лю***», заинтересовался. Увы.
К сожалению, представляется, что опасения в некоторой степени справедливы. Возможно, что не всё так плохо, как утверждает Эпштейн, но повод для беспокойства и размышлений есть.