Нагота как одежда

Культура
Москва, 16.12.2002
«Эксперт Северо-Запад» №47 (108)
В Петербурге открылась выставка известного французского фотографа Эрве Леви "Уроки соблазна"

На другом берегу Фонтанки - Измайловский сад и огромный особняк Гаврилы Державина. Особняк сейчас весь в лесах и по моде затянут белой прозрачной тканью, как новобрачная. По топографическому своему кретинизму я долго ищу в мрачном доходном доме галерею Марины Гисич.

Обычная питерская, точнее ленинградская, парадная. Запаха кошек нет, но видеоряд тот самый. Облупившиеся стены, синяя краска, белая известка, огромное окно во двор с мутными стеклами, лестница с выщербленными ступенями. Утверждаю наперекор всей прозападной пропаганде: вот такие парадные и должны быть входом на выставку фотографа, соединяющего гибкую красоту женского тела и обшарпанность городского ежедневного быта. Жаль, что Эрве Леви не бывал здесь! Я позвонил, и дверь мне открыла девушка Саша. Из славной своими традициями типичной ленинградской парадной я попал в иную среду обитания.

Место действия

Галерея Марины Гисич существует уже три года. Вход бесплатный. Посетитель может приобрести понравившиеся ему картины, фотографии, гравюры. Три фотографии Эрве Леви уже приобретены за несколько тысяч долларов. Точную цифру Саша не назвала.

Высоченные потолки и длинный светлый коридор с белыми стенами, на которых развешаны черно-белые фотографии. В конце - стеклянная дверь, а за ней - застеленная кровать, живописные полотна, прислоненные к стене. На мой вопрос: "Что это... за инсталляция на эротической-то выставке? Может, намек - мол, располагайтесь!" - Саша отвечала, что не намек, а просто-напросто - комната художника. То есть художник, выставляющий свои картины в галерее Марины Гисич, может, если ему понравится, жить здесь, на виду у своих картин и у зрителей.

Снова я пожалел, что Эрве Леви этого не видел. Ему, с его утонченным эксгибиционизмом, со страстью соглядатая, пришлась бы по душе такая идея жизни на ветру чужих взглядов. Неподалеку от стеклянной двери - столик. На нем - самый знаменитый альбом Эрве Леви "Belles" ("Красота"). На первой странице слова самого Леви: "Эта книга - оммаж, рыцарская присяга на верность красоте - известной и неизвестной, случайно встреченной и жадно преследуемой, страстно разыскиваемой. Все эти волшебные миги, пойманные во времени и пространстве, всю эту смесь мечты и действительности, химии и алхимии я пытаюсь воплотить в простые и чувственные картины. Что же остается? Только остановленные мгновения сияющей женской красоты, каждый из которых столь же всеобщ, как и своеобычен".

Действие

Итак, на белых стенах развешаны черно-белые фотографии голых или полуголых красавиц. Собственно, уже здесь надо оговориться. Эрве Леви - панэротист или пансексуалист, если угодно - эротоман. Для него всякая женщина - красива. Лозунг его работы: "Любая женщина даже не подозревает, как она прекрасна".

В русской целомудренной (а может, ханжеской?) традиции такого рода эротомания изображается с брезгливым недоумением. Федор Павлович Карамазов говорит то же самое, что и Эрве Леви, но то, что у француза звучит галантно, изящно, рыцарственно, под пером русского писателя превращается в старческое, хихикающее, брызгающее слюной, сладострастное бормотание: "Деточки, поросяточки вы маленькие, для меня даже во всю мою жизнь не было безобразной женщины, вот мое правило... По моему правилу, во всякой женщине можно найти чрезвычайно, черт возьми, интересное, чего ни у которой другой не найдешь - только надобно уметь искать..."

Французское благородство - Эрве Леви не просто видит в каждой красавицу, он создает такие видеоусловия, при которых каждая чувствует себя красавицей, и (что гораздо важнее!) зритель видит в ней красавицу, - в России каким-то чудом вырождается в хихиканье. Ничего не поделаешь: все мы немного Карамазовы или... Достоевские.

Во всяком случае, когда на выставку ввалилась развеселая компания молодых людей, очаровательная Саша грозно предупредила: "Не реготать! В фотографии пальцами не тыкать!" В голосе ее зазвучал настоящий командирский металл. Вспомнилась "Оптимистическая трагедия" Всеволода Вишневского: "Ну что? Кто еще хочет комиссарского тела?", и притихшие молодые люди, как матросня после подавленного бунта, печально повлеклись вдоль застывших мгновений вечно-женственного, что (если верить Гете) манит нас.

Реготал и тыкал пальцами в голых тетенек семилетний отрок, по складам читавший названия фотографий: ""Экс-тре-маль-ный из-гиб. Ян-Инь" - У-га-га, и-хи-и-хи-и". Родители отрока, не совсем понятно на что рассчитывавшие, коль они устроили сыну такой "субботний культпоход", стояли в совершеннейшем обалдении.

Восприятие

Я-то его понимал. Карамазовско-достоевская российская готовность хихикать над (как писал Гейне) самым "прекрасным стихотворением Господа Бога, созданным Им в минуту вдохновения", над обнаженным женским телом, усугублялась еще и тем, что Эрве Леви погружал это "стихотворение" в городской быт, не такой обшарпанный, как российский, но тоже грязноватый, вовсе не шикарный. Гараж, ванна, ателье фотографа, танцкласс, гримуборная, балкон, жилая квартира - все эти декорации для голого женского тела вынуждали меня, например, подыскивать всякие смешные подписи под той или иной фотографией. Кто постарше - помнит: был такой фотоконкурс в "Литгазете": "Что бы это значило?"

Ну, например, голобедрая девушка в тугих танцевальных колготках, уткнувшаяся в угол рядом со стеклянной дверью в длиннющем таком, казенного, школьного образца коридоре. Разве не видится здесь подпись: "Опять двойка"? Или - женщина в одних чулках, открывающая дверь, выглядывающая не то в коридор, не то на лестницу, голова наклонена, смотрит женщина вниз. Здесь целый монолог слышится вместе с подписью: "Возвращение с ярмарки" - "Подонок! Где тебя черти носят? Спасибо, что принесли. Гад! Как таких земля держит! Да я вижу, что не держит... Заносите эту сволочь, ребята. Спасибо, вы уж извините, что так получилось. Я сейчас халат накину. Тварь!"

Эрве Леви провоцирует на такие домысливания, на такие осюжетивания своих фотографий, поскольку сам очень литературен. В его подписях к фотографиям эта литературность явлена изящно, едва ли не каламбурно. Вот девушка, прислонившаяся к стене рядом с окном, затянутым жалюзи. На выгнувшей по-русалочьи спину девушке - один только черный лифчик и печаль-тоска. Сюжет прочитывается в названии: "Обнаженная на фоне жалюзи". По-французски слово "жалюзи" означает еще и "ревность". И ведь правда! Ревность так же остро-ребриста и хрупка, как жалюзи, и похожа на решетку, и пропускает солнечный свет, так что кажется, сквозь нее что-то видно, а на самом деле ни хрена не видно. Все эти смыслы, вколоченные в одно слово, обозначающее занавеску и чувство, Эрве Леви делает зримыми. "Соломенная клетка ревности" - назовите так его фотографию "Обнаженная на фоне жалюзи", если вам так больше нравится.

Особенности

Одну особенность фотографий Эрве Леви замечаешь сразу - как правило, женщины на них скрывают свое лицо. Или они сняты со спины, или стаскивают с себя платье, так что лицо скрыто скомканной одеждой, или прикрывают лицо рукой, как на упомянутой выше фотографии "Обнаженная у жалюзи".

Поначалу думаешь, что Леви полагает, будто лицо не так эротично, как прочие части тела. Но это не так. Он же пансексуалист. И как в любой женщине способен увидеть красавицу, так и в любом предмете готов открыть эротику. В фотоальбоме Belles, кроме снимков голых женщин, есть снимки... лампочки, окна, светящейся арки, железной решетки, извините, унитаза. Но, Господи, все эти предметы быта выглядят эротично. Фотограф, способный превратить зрителя в маньяка, готового увидеть сексуальное в изгибах электрической лампочки, уж, наверное, и женское лицо может снять эротично. Недаром визитной карточкой выставки стала танцовщица, готовящаяся к выступлению, снятая в профиль перед зеркалом в гримуборной. Лицо и глаза превосходно видны, и такая повесть... о настоящем бойце сексуального фронта читается и в гибком, напряженном, как струна, теле, и во взгляде, брошенном на самое себя исподлобья, и во всем очерке лица, что поневоле проборматываешь строчку из Сельвинского: "С такой можно залечь в лог и отстреливаться от неприятеля".

Нет, причина скрытых лиц на фотографиях в другом. Может, Эрве Леви, в отличие от эротомана Розанова, ценившего в женщине "шею и, вообще, что-то около плеча, более всего - грудь", вслед за эротоманом Буниным полагает, что самое красивое в женщине - ноги и бедра? Вот это возможно, но не это - главное. Может быть, в полном согласии с эротоманом Федором Тютчевым, Леви считает, что "есть сильней очарованье, глаза, потупленные ниц в минуту страстного лобзанья и сквозь опущенных ресниц угрюмый, тусклый огнь желанья"? Может, редко-редко снимая лица, но только тела, он вспоминает легенду, рассказанную эротоманом Леонардо да Винчи о символе хищной женской красоты, о пантере: "Красота ее восхищает животных, которые сопровождали бы ее постоянно, когда бы не страшились ее ужасного взгляда. Зная об этом свойстве, она опускает глаза; животные приближаются, чтобы полюбоваться ее красотою, и тут она хватает того, кто поближе, и..."

Попытка объяснения

Впрочем, демонизма в героинях Эрве Леви нет. В них есть то, что можно спутать с демонизмом. Самодостаточность. Самостоятельность. Деловитость. Их нагота - тоже дело. Бизнес, если хотите. Или - одежда. Да, скорее уж, одежда. Нет ничего глупее и нелепее нудистско-руссоистских рассуждений о противоестественности одежды.

Мол, почему мы прячем ту или иную часть своего тела? Палец ведь мы не скрываем? И ухо оставляем открытым. Удивительный, надо признаться, аргумент. Из уха никто не рождался (за исключением Гаргантюа, если верить Рабле). Через ухо никто зачат не был (за исключением Христа, если верить средневековым схоластам). Про палец умолчу... из скромности.

Поэтому, кстати, нет ничего скучнее и некрасивее нудистских пляжей. Тот, кто не понимает, что нагота - тайна, не сможет понять, что наготу надо уметь носить, как одежду. Эрве Леви это понимает. Как все настоящие эротоманы, он согласен с Гоголем, заметившим: "Женщины скрывают то, что уже не может нанести погибель человеку, но заставляет предполагать, что там-то именно и есть самая погибель".

Это кажется странным по отношению к эротическому фотографу. Но то-то и оно, что именно по отношению к нему и его моделям это особенно верно. В изогнутых, напряженных, редко когда расслабленных, отдыхающих телах на фотографиях Леви всегда есть некая тайна. Не все - показано, хотя, казалось бы, показано все. Скрыто лицо.

Хотя объяснение этому может быть совсем простым. Эрве Леви редко снимает профессиональных фотомоделей. Его модели - студентки, танцовщицы, домохозяйки. Он ведь считает, что любая женщина и не подозревает, как она прекрасна. Как он выучивает их носить наготу как одежду - не знаю. А уж как он уговаривает их сняться голыми, я со своей карамазовско-достоевской, российской колокольни и вовсе не вижу. Не всякая студентка, танцовщица, домохозяйка, бизнесменша согласится, чтобы все увидели ее голой, пусть и прекрасной. А если и согласится, то не на то, чтобы в голой и прекрасной узнали ее. Поэтому на фотографиях Эрве Леви так много спин и бедер и так мало лиц. Парадокс для Карамазова.

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №47 (108) 16 декабря 2002
    Классовый подход
    Содержание:
    Реклама