Последний подарок

Культура
Москва, 19.01.2004
«Эксперт Северо-Запад» №1-2 (158)
Душа и Бог - беспредметны, но только их и стоит изображать. Так полагал знаменитый американский художник Марк Ротко

Ротко родился в Российской Империи, в городе Двинске (ныне Даугавпилс) в 1903 году, а в 1910-м приехал вслед за своим отцом, фармацевтом Яковом Ротковичем, в Америку. Прежде чем прославиться, он перепробовал много манер и стилей. В 30-е годы не чурался сентиментальной сюжетности, в 40-е писал сюрреалистические полотна.

Свой стиль нашел в 60-е годы. Он стал одним из ныне старомодных, а когда-то взрывоопасных художников, что именовались абстрактными экспрессионистами. Они были теми последними художниками современности, которые всерьез полагали, будто беседуют с Богом, изображают вечное и общечеловеческое, необходимое в равной степени всем людям, а не просто зарабатывают деньги кистью или карандашом.

Абстрактные экспрессионисты вместе с Ротко представляли собой исчезающий вид романтиков прагматического века. После них в искусство ворвался развеселый поп-арт. Парадокс Ротко и его компании в том и состоит, что именно они, беззаветные и несколько наивные романтики, бескомпромиссно, отважно и безрассудно кидавшиеся рисовать то, что по определению не поддается изображению - состояние человеческой души, эмоцию, вечность и тому подобное, открыли дорогу лихим и веселым ребятам.

Нынче в Эрмитаже на первом этаже демонстрируются работы Ротко - от самых первых до последних, прославленных. Выставка открылась 28 декабря завершением серии американских культурных проектов, приуроченных к трехсотлетию Санкт-Петербурга. Это был последний подарок.

История беспредметности

Ротко и другие абстрактные экспрессионисты презирали живописную технику. Для чего она? Ведь душа и Бог - беспредметны, но только их и стоит изображать, по крайней мере так полагал Ротко, любимым чтением которого были романы Достоевского, новеллы Кафки и теологические трактаты Оригена.

Надобно заметить, что соблазн беспредметности преследовал художников с самого начала современной живописи. С того самого момента, когда импрессионисты не побоялись зафиксировать мгновение таким, каким они его увидели - художники уже могли хулиганить так, как хулиганил французский живописец Альфонс. Он просто-напросто выставил белый холст, под которым красовалась надпись: "Девушки под снегом". В ответ на недоуменные вопросы "А где же девушки?" художник с непосредственностью Карлсона, который живет на крыше, отвечал заранее заготовленной фразой: "Под снегом".

Художники куда более серьезные отвечали с не меньшей задиристостью. Василий Кандинский вопросом отвечал на возмущенные вопросы зрителей: "Что это вы тут пятен наляпали? Ни хрена не разобрать..." Но ведь если (говорил Кандинский) на полотне изображено яблоко, вы же его есть не будете? Вас ведь другое в картине интересует - сочетание цвета, объема; ну так стойте и смотрите, что вам еще нужно?

Впрочем, соблазн беспредметности смущал художников задолго до импрессионистов и Кандинского, в противном случае разве начертил бы Джотто в ответ на предложение нарисовать идеальную картину - круг? В одно касание, не отрывая руки от холста, он изобразил абсолютно правильную окружность. Это был великолепный, очень серьезный и очень насмешливый ответ. В сущности, всякое живописное экспериментирование балансирует между двумя этими крайностями: веселым, блефующим жульничеством ("Девушки под снегом") и отчаянной попыткой добраться до сути вещей (белый круг Джотто, "Черный квадрат" Малевича).

Взгляд и душа

Когда Джаксон Поллак, друг и единомышленник Марка Ротко, брал ведро с краской, кисть и принимался, выплясывая вокруг расстеленного на полу холста, наносить в такт своему движению разноцветные яркие линии - получалось, что линии эти продолжают плясать и на картине. Или когда сам Ротко, запершись в студии, сосредоточенно замазюкивал белый холст красной краской, нанесенной на сапожную щетку, а потом процарапывал на холсте две параллельные белые линии, получалось, что из красного тревожного взвихренного мира есть выход в белый спокойный свет, что есть вещи очень серьезные, которые словами не скажешь, зато можно попытаться изобразить пятнами и линиями.

А вот когда Энди Уорхолл перерисовывал знак доллара, то здесь уже ничего, кроме лихого издевательства над зрителями, и не было. Дескать, вы, говорите, пришли полюбоваться на картины? Нет, вы пришли полюбоваться на то, сколько они стоят. Мера оценки - доллар. Вот я его и изобразил.

Сентиментальный анархист, в 30-е годы отдававший деньги в фонд помощи испанским беженцам; мистик, иллюстрировавший в конце 20-х Библию, а в 60-е попытавшийся изобразить неизображаемое, Марк Яковлевич Роткович, ставший знаменитым американским художником Марком Ротко, был слишком простодушен и наивен, слишком философичен и мистичен, слишком расположен к зрителям, чтобы вот эдак над нами издеваться. Он писал картины в расчете на то, что их смысл дойдет до нас. С гордостью вспоминал, что у его странных беспредметных полотен некоторые люди принимались плакать. Хотел, чтобы его беспредметные композиции воспринимались как сентиментальные, мелодраматические послания.

Храмы и костюмы

За свою 67-летнюю жизнь кем только не был Марк Ротко! Преподавал в художественной школе, работал закройщиком. Может, отсюда, от этих профессий, от умения обращаться с тканями разной окраски, а также от педагогической возни с малюющей малышней Ротко приобрел такое чувство цвета. Ротко, подобно Франсу Хальсу и Рембрандту, умел изображать оттенки черного и серого. Кстати, черный и серый у него светились. Получалось забавно.

Художник хотел приоткрыть окно в незнаемое, а какой-нибудь посетитель задерживался напротив живописной композиции Марка Яковлевича и думал: ведь это сочетание серого и черного - очень стильно. Подумать только! Такие невыигрышные цвета! А сколько оттенков, переливов! Какой дивный костюмчик получился бы из ткани таких расцветок! При всем своем демократизме Марк Ротко был бы возмущен такой утилитарной трактовочкой, но она тоже существует - что ж поделаешь!

Между тем Ротко строил свои беспредметные картины, как храмы. Он хотел, чтобы его композиции располагались совсем близко от пола, как дверь в иной мир. Посетитель, по мысли Ротко, должен подойти совсем близко к картине и вглядываться, всматриваться до той поры, покуда не растворится в беспредметном мареве, не войдет в него.

Разумеется, здесь есть простор для юмористических издевательств или фантастических сюжетов. Представляете себе: треск холста в зале музея. Служительницы и охранники бегут на зловещий звук и видят - заплаканный зритель с размаху вошел в холст Ротко и впилился в стену. Это - юмористика, а возможна и фантастика. Стоял, стоял и втянулся, вошел в картину. Некоторое время на холсте еще заметен белый силуэт человеческой фигуры, а потом и его не стало.

Ротко мечтал, чтобы для каждого его беспредметного полотна был выстроен отдельный домик, чтобы зритель стоял в этом домике наедине с картиной. Но раз уж это (по понятным причинам) невозможно, то Ротко соглашался на то, чтобы в залах музея было выставлено как можно больше его холстов и чтобы в этих залах было пусто и тихо.

Расчет был верен. По залу, где вывешено много его картин, большинство пройдет не задерживаясь. Кто-то раздраженно бормотнет: "Тьфу ты! Намалевал... У меня сын лучше малюет", кто-то остановится на мгновение, кивнет удовлетворенно: "Прекрасно подобраны краски, великолепный получился интерьер, не пестро и не однотонно", а кто-то постоит подольше, его что-то зацепит, вот он и останется в зале один-одинешенек, будет вглядываться в черно-серые или багровые пространства Марка Ротко. Вот для таких зрителей Марк Ротко и создавал свой живописный мрак.

Часовня и ресторан

Понятно, что при таком подходе дело должно было закончиться часовней. Последней работой Марка Ротко стало оформление экуменического храма в Хьюстоне. Восьмигранное здание, на белых стенах которого развешаны огромные черно-серые полотна. Говорят, это действует весьма умиротворяюще.

А вот ресторан Ротко расписывать отказался, хотя поначалу дал согласие. Он ведь писал картины для зрителей. Он говорил, что нет картины вне зрителя, что вне его картина умирает. Сочувствующий, понимающий взгляд так же важен для холста, как рука художника. А ресторанный едок чем, спрашивается, не зритель? Пожевал, посмотрел, выпил, опять посмотрел - вай нот, почему нет? Заказ на оформление ресторана Ротко получил на самой-самой "макушке" своей прижизненной славы - уже и галереи охотно покупали у него картины, уже и лекции читал студентам, уже и президент Кеннеди приглашал художника на инаугурационные торжества.

В конце концов, для прагматических американцев, как и для романтического Пиросманишвили, в оформлении ресторанов нет ничего унизительного. Ротко согласился и отправился в Европу - отдохнуть перед работой. Поехал в Грецию, там увидел развалины древнегреческих храмов, и когда его спросили, хотел бы он расписывать такие святилища, ответил: "Да я всю жизнь этим и занимался, только не знал, что это так называется!"

Затем Ротко вернулся в Америку, возвратил аванс владельцам ресторана и отказался украшать стены их едальни. Дескать, вам же хуже будет! Я такую метафизическую бездну изображу - посетителям шашлык в горло не полезет, они вместо того, чтобы суп хлебать, войдут в мои картины и не выйдут.

С самим художником и случилось нечто подобное. В разгар работы над экуменической часовней он был обнаружен мертвым рядом со своей недавно написанной композицией - она представлена на выставке в Эрмитаже. Я ее уже описывал: красное, взвихренное пространство и две горизонтальные узенькие белые полоски, как будто свет под дверью

У партнеров

    Реклама