Скелет "Тени"

Культура
Москва, 26.01.2004
«Эксперт Северо-Запад» №3 (160)
Татьяна Казакова с безошибочностью вивисектора извлекла из пьесы Евгения Шварца все мрачное, бессолнечное, теневое, декадентское

Начнем из далекого далека. В 1940 году Николай Акимов поставил в ленинградском Театре комедии пьесу-сказку Евгения Шварца "Тень". Пьеса имела успех, хорошую прессу, но через несколько месяцев была снята с репертуара. Виной тому неконтролируемые ассоциации.

Спустя много лет, уже не в сталинское "ледовитое" время, а в хрущевское "оттепельное", в 1960 году, Николай Акимов вновь поставил пьесу своего друга Шварца. Не просто поставил, а еще и пояснил, что для Театра комедии "Тень" - все равно как для МХАТа "Чайка", а для Театра Вахтангова "Принцесса Турандот". Неслабое заявление по отношению к пьесе, которая шла всего несколько месяцев 20 лет назад.

Когда та же самая пьеса ставится в том же самом театре - это, понимаете ли, заявка. Пьеса-то, по уверению создателя театра, великого режиссера и художника, знаковая. Тут очень хорошо надо понимать, на что руку поднимаешь.

Явно не для детей

У Акимова есть еще одно замечательное высказывание относительно шварцевских пьес. Мол, есть вещи, сделанные специально для детей - игрушки, куклы и тому подобное; есть вещи, сделанные специально для взрослых - арифмометры, отчеты, водка, сигареты, машины; а есть вещи, сделанные для всех - для взрослых и детей, например пляж, солнце, речка. Вот к таким вещам, детско-взрослым, и относятся, по мнению Акимова, пьесы-сказки Евгения Шварца.

Про спектакль по пьесе Шварца "Тень", поставленный Татьяной Казаковой, нынешним художественным руководителем Театра комедии, этого сказать нельзя. Детям в этом застенке положительно делать нечего. Мне и самому-то стало не по себе, когда Ученого, Христиана-Теодора (Денис Зайцев), в очередной раз принялись пластать по сцене подручные Тени - Теодора-Христиана (Сергей Русскин). Нет-нет, это вовсе не похоже на "театр жестокости" Антонена Арто, но какие-то ветра оттуда, из тех краев, просвистывают.

Почему да отчего...

Многих режиссерских находок детишки просто не поймут. Зато взрослый интеллигентный человек поймет, а возможно, и одобрит. Почему, например, Тень время от времени свистит и на этот свист с шипением выползают струи дыма?

Во-первых, это красиво... Во-вторых, это - подземные духи, духи тьмы, которые подвластны тени. И в-третьих, это - удушающая атмосфера дворца, в которой Тень чувствует себя куда как привольно. А почему по количеству пиротехнических эффектов "Тень" Татьяны Казаковой приближается к киноэпопее "Падение Берлина"? Да потому, что речь идет о войне добра со злом, как же тут обойтись без сверкания, дыма и грохота.

Некоторые режиссерские находки Казаковой понимаешь не сразу, но потом постигаешь и соглашаешься. Например, зритель, знающий текст, уже успел огорчиться, что из пьесы вылетел в никуда рассказ Аннунциаты (Татьяна Воротникова) о короле Людовике IX Мечтательном, но ничего... зато зритель надеется услышать блистательный обмен репликами между Доктором (Николай Смирнов) и его пациентами.

И что же? Вместо этого эпизода на сцену под зажигательную музыку Рене Обри и Яна Тирсена вываливает толпа каких-то придурков в белом. Под тот же динамичный грохот придурки что-то такое бормочут Доктору.

Затем на авансцену вылетает здоровенный мужик в панталонах и лифчике. Опанталоненный мужик принимается что-то такое малопристойное выполнять под одобрительный рокот из зала и из глубины сцены.

Да, существуют вещи для детей, вещи для взрослых и вещи для детей и взрослых. Но сцена, заменившая шварцевский обмен репликами, - вещь для очень взрослых.

...Да оттого

Режиссер, словно услышав возмущение зрителя, расстроенного тем, что ради сомнительной пантомимы порубали хороший текст, начинает второй акт, сохранив фразы шварцевских героев. Небольшая кучка тех же персонажей в белом, сгрудившихся на авансцене, старательно подает друг другу реплики.

Потом кучка уползает за кулисы. В воздухе сцены остается висеть невысказанный вопрос режиссера, обращенный к зрителю, знающему текст: вы этого хотите? Чтобы они и дальше вот так на раз-два-три разговаривали? Или лучше пусть бессловесно мечутся по сцене?

Зритель, знающий текст, чешет в потылице - да... уж пусть лучше мечутся, чем разговаривают. Зритель уже подготовлен к тому, что вместо тщательно выписанной драматургом Шварцем сцены во дворце он увидит все ту же пантомимическую мельтешню.

Может, так и надо?

Тут и начинаешь думать: а может, так и надо? Может, все купюры, сделанные Казаковой в тексте, оправданны? Главное ведь в Шварце - ирония; a propos, брошенное без нажима, в сторону и подхваченное благодарным залом.

Но ведь весь этот юмор канул в прошлое, как канул в прошлое юмор того старика из "Евгения Онегина". Помните: "Старик, по-старому шутивший отменно тонко и умно, что нынче несколько смешно"? Ведь это не Казакова вырубила две реплики Аннунциаты и Юлии Джули (Наталья Андреева), а две - ей-ей - хорошие артистки так пробормотали текст, что никто и не услышал самых важных, самых философичных, печальных и смешных слов в пьесе: "Зачем им воскрешать хорошего человека?" - "Чтобы плохой мог жить!"

Может, мы так основательно вступили в эпоху видеоклипов, мультиков, грохота рока и взвизгов попсы, что вступить обратно - в нормальную человеческую речь не представляется возможным? Тянет к невербальному общению - скорчить рожу, дрыгнуть ногой, выпятить чего-нибудь.

Во всяком случае, когда на сцену два огроменных лакея выволокли расслабленного министра финансов (Михаил Светин) и началось безудержное эстрадное комикование, зал облегченно грянул аплодисментами: слава-те Господи, не надо вслушиваться, что они там друг другу заковыристое наговаривают.

В загашнике у режиссера

Каюсь, мелькнуло подозрение: а не была ли поставлена вся эта феерия для того только, чтобы публика в течение нескольких минут, но зато до упора, насладилась ужимками и прыжками премьера-комика театра в роли министра финансов? Нет, нет, не может быть. Как-то это неловко по отношению к знаковой для театра пьесе.

Тем более что в загашнике у режиссера Татьяны Казаковой нашлась мысль, каковая примирила меня со многими недочетами спектакля. Я не могу не уважать настоящую, смелую мысль, мускулистую мысль; она может раздражать меня, но она - мучительно-подлинна.

Я имею в виду роль Тени в исполнении Сергея Русскина. Во всех предыдущих постановках подчеркивалась схожесть Тени и ее бывшего хозяина, Ученого. В экранизациях Тень и Ученого вообще играл один артист. Причем Тень всегда была гибка, ловка, грациозна.

В постановке Казаковой Тень - антипод Ученого. Христиан-Теодор - высокий, Теодор-Христиан - приземистый. Христиан-Теодор - изящный, ловкий, красивый. Теодор-Христиан - угловатый, если и ловкий, то не по-человечески, а как-то по-медвежьи, подчеркнуто некрасивый и так же подчеркнуто - сильный.

В этом есть правда. Теодор-Христиан не может быть копией Христиана-Теодора, поскольку он - его злое, теневое, если угодно подсознательное отражение.

Наконец, Казакова права в пластическом изображении Тени. Тень ведь только-только очеловечилась. Она еще только учится двигаться по-людски. Она ловка, но только как тень, не как человек. Словом, эта сторона спектакля достойна настоящих рукоплесканий.

Безошибочное омрачение

С безошибочностью вивисектора Казакова выволокла все то мрачное, бессолнечное, теневое, декадентское, что было в пьесе Шварца. Недаром на сцене все время так сумрачно, а над ней висит огромный сияющий холодный диск - луна. Это - царство тени, тьмы, ночи. Может быть, поэтому Казакова выбросила все веселые, остроумные реплики из пьесы, оставив только мрачную схему, скелет "Тени".

Более чем кто-либо помогает в этом омрачении пьесы Сергей Русскин. Он настолько верно следует режиссерской мысли, что ему прощаешь и невнятное бормотание важнейших кусков текста, и мелодраматический наигрыш. Он ведь и не может быть так же легок, как Христиан-Теодор (Денис Зайцев). Тень всегда пригнута к земле, даже когда стелется по стенам домов.

У партнеров

    Реклама