Неожиданная Латвия

Культура
Москва, 14.11.2005
«Эксперт Северо-Запад» №43 (248)
В фотографиях Карлиса Лакше появляется напряженно-замиренная страна. Усталая после войн и революций, несмело улыбающаяся миру, готовящаяся к новому потрясению

Черно-белые фотографии провинциальной жизни независимой Латвии 1920-х годов. Они - неожиданны, эти снимки. Как бы поточнее назвать ощущение от этих кадров - "мещанское счастье"? Да, пожалуй, что и так. Удивительно. Все-таки первые годы независимости. Страна и народ впервые получили государственность. И никакого тебе бьющего через край энтузиазма, радости освобождения: мол, теперь мы - сами, сами и никто нам теперь не указ. Тишина, пустота, напряжение.

Как еще назвать собрание этих черно-белых картинок? "Перед войной"? Или "После войны"? И то и другое - правильно. Время, которое остановил своими снимками Карлис Лакше, - как раз таки после первой мировой и перед второй. "Между войнами" - так тоже можно назвать выставку. Тогда объяснимы будут усталость и напряжение. А может, эти усталость и напряжение связаны с тогдашними особенностями съемки? Это ведь не нынешняя фотография, когда ловят момент, подсекают миг. Тогда приходилось помучаться со всеми фотопринадлежностями, приготовлениями и просьбами "А сейчас вылетит птичка...". Поэтому остановленный момент делался значителен, словно монумент, статуарен, напряжен.

Лампа и зеркало

Родившийся в 1892 году, он попал на фронт в 1914-м. Послевоенный синдром многое объясняет в тихих и напряженных фотографиях Карлиса Лакше. В них - послевоенная печаль.

Сельская танцулька. Вдали видна тоненькая колокольня, на лугу танцуют пары. Одинокая девушка сидит на скамейке спиной к фотографу и зрителям. Мгновение остановлено. Оно - прекрасно и грустно.

В аннотации к выставке написано, что фотографии Карлиса Лакше словно бы предвосхищают неореализм. Очень похоже. Впрочем, любое малобюджетное искусство, связанное с техникой, становится похоже на неореализм. Нет денег на дорогие павильоны, на шикарных натурщиц - бери в руки камеру и выходи в город, в деревню, на дорогу, изощряй фантазию и наблюдательность. Глядишь, и вырежешь из быстротекущей действительности какой-нибудь "Рим - открытый город", каких-нибудь "Похитителей велосипедов".

Любое искусство - или "лампа", или "зеркало". Художник или освещает придуманный, сконструированный им мир, или добросовестно отражает окружающую его действительность. На самом-то деле в любом художнике в разной степени сочетаются и "лампа", и "зеркало". Потому как нет художнического отражения действительности, которое не было бы так или иначе освещено, сконструировано, так нет и художнической конструкции, которая вовсе не была бы связана с окружающим ее миром.

Карлис Лакше, сын кузнеца, учившийся на живописца в Латвийской Академии Художеств, ставший театральным художником в родном городе Кокнесе и фотографом-бытовиком, в равной степени соединил в своем искусстве фантастическую "лампу" и реалистическое "зеркало". Он видел куски протекающей мимо него жизни эпизодами замысловатого спектакля. Нужно было только умело осветить эти эпизоды и вставить в рамку.

Лакше - ироничен, как всякий фотограф. Ведь фотография приспособлена к иронии лучше других искусств. Он - мистик, как всякий человек, имеющий дело с застывшими, остановленными тенями. Он умеет работать с разными оттенками черного цвета. У него бывает насыщенный черный цвет, а бывает - прозрачный, пронизанный светом. Его шутки не всегда можно уловить. Своеобразный, медленный прибалтийский юмор.

Женщина в черном свитере смотрит, улыбаясь, в объектив; на плечах и на голове женщины - галки. Властелинка птиц, царица галок смотрит в круглое отверстие объектива, откуда должна, ну разумеется, "вылететь птичка". Так вот уже и вылетела. И не одна. Вот они все расселись, выманенные женским взглядом из фотообъектива. Конечно, в этой женщине с птицами есть что-то колдовское, ведовское. Пусть она и в свитере фабричной вязки, а птицы ее слушаются. Тогда понимаешь, какую неожиданную и необычную Латвию изображает Карлис Лакше.

Кто - мы, Латвия?

С той самой поры, как Латвия, вместе со всей Прибалтикой, стала частью российской, а потом советской империи, она была кусочком Европы в азиопском (простите, евразийском) пространстве. Аккуратным, ухоженным маленьким кусочком (а Европа вообще маленькая, это Азия - большая). Фильмы про Запад ездили снимать в Ригу или Таллин. И вот смотришь на фотографии 1920-х годов Карлиса Лакше и внезапно соображаешь, что для Латвии (той, что изображена на снимках Лакше) Рига была чем-то вроде Петербурга для всей России - космополитическим, или там европейским, или немецким городом.

А сама Латвия - вот она. Сельская, лесная, полевая страна, по-крестьянски, исподлобья, настороженно осматривающаяся в мире. Это же первые годы независимости. А первые годы независимости всегда связаны с вот этой... настороженностью, со странным вопросом, который, впрочем, и русским знаком: "Где мы? Кто мы?" (Кстати, хороший вопрос, для знакомства с хорошими девушками лучше не придумаешь. Вместо жалкой тирады о погоде - "Девушка, девушка, где я?" На многих действует...)

По-ученому это называется самоидентификацией. Лакше занят этой самоидентификацией настойчиво, немо, зримо. Кто - мы, Латвия? Медвежий, лесной угол или бастион Европы? На одной фотографии этот вопрос - очевиден, символичен. Правда, символ дан под сурдинку, ненавязчиво, такими и должны быть символы - вплетенными в просто жизнь. Какая-то то ли контора, то ли банк, то ли государственное учреждение. Потолок такой высокий, что не поместился в кадр. На стене учреждения - аршинными буквами - изречение первого президента Латвии Карлиса Ульманиса. Жаль, не понять, о чем говорил лидер Крестьянской партии, кончивший свои дни в советском лагере. В центре учреждения, за конторками - осюртученные клерки европейского вида, а сбоку на кожаном учрежденческом диванчике примостилась крестьянка в национальном костюме. При этом видно, что национальный костюм так же естественен для нее, как для клерков - их европейского покроя цивильная униформа.

Вот он, вопрос, зримый и очевидный: кто - мы, Латвия? Такие же, как вся Европа, клерки? Или крестьяне? К кому обращается Ульманис, слова которого красуются на стене, - к клеркам или к крестьянке? Самого Ульманиса Карлис Лакше тоже запечатлел. И вот тут есть некоторые претензии к устроителям выставки. Под фотографиями нет подписей. Дескать, народ умный, сам подпись подберет. Кто ж не знает в лицо Карлиса Ульманиса?

Я, например, совершенно случайно знаю в лицо Карлиса Ульманиса. А так ни за что бы не догадался, что вот этот печальный мужчина средних лет, примостившийся на косогорчике на каком-то певческом празднике, среди пожилых дам, за спиной трубача, и есть тот самый президент, о демократизме которого, или популизме, легенды ходили в Латвии аж до 1979 года. Помню как сейчас: в том самом 1979-м, летом, оказался с приятелями в рижском ночном такси. Меланхоличный таксист, продавший нам водку и почему-то к нам проникшийся, неспешно рассказывал: "Да-а, моя мама часто видела Ульманиса... Он гулял, просто гулял по улице, с зонтиком, да-а, здоровался с прохожими, так, и прохожие с ним здоровались... Значит, вам еще нужна водка?"

Между временами

Есть время года, которое Карлис Лакше не снимает вообще. Зиму. Не видит этого времени, не хочет видеть. Ясную, снежную зиму. Он не любит мороз. Впрочем, летнюю жару он тоже не слишком любит. Если он и снимает лето, то лето у него прохладное, в котором видны, ощутимы или предстоящая осень, или прошедшая весна. Он предпочитает снимать сдвиг, переход - нечто, оказавшееся между временами, отдыхающее от одного потрясения, готовящееся к другому.

У него есть удивительная символическая фотография, в которой - опять и снова - символ не выпирает назойливо, не лезет на первый план, но тем этот символ - интереснее. Разлив реки, и улыбающийся старик вместе с двумя женщинами на плоскодонке вплывает в сад. Плоскодонка едва ли не вплотную пристает к небольшому деревянному столику. Реалистический эпизод сезонного половодья оказывается сопряжен, соединен с сюрреалистической картинкой и символом: потоп, к которому привыкли, вода спадет и жизнь войдет в свою колею - к этому столику будут не на лодке подгребать, а подходить, неспешно и уверенно.

Так ведь сама независимая Латвия и образовалась в результате такого потопа, или социального взрыва, разнесшего в клочки гигантскую империю. Этого не минешь, как не минешь и вопроса самоидентификации недавно образовавшегося национального государства. Латышские стрелки были одним из ударных отрядов самой интернационалистской, самой радикальной революции, случившейся в России и во всем мире. Это в стихах, посвященных латышскому коммунисту, Маяковский писал: "...чтобы в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем..."

Одним из результатов интернационалистской революции было образование нескольких новых национальных государств. Про это тоже напоминает выставка Лакше. Бродя по небольшому зальчику, вглядываясь в картины жизни Латвии 1920-х годов, почему-то вспоминаешь удивительный рижский мемориал - Кладбище латышских стрелков, где похоронены и те, кто воевал за "единое человечье общежитье", и те, кто сражался за независимую Латвию. Первый вариант Долины павших в Испании, где поставлен общий памятник и республиканцам, и франкистам. Почему вспоминается этот мемориал? Потому что там, при всем покое - кладбище, двор мира, - есть напряжение неоконченного спора. В фотографиях Лакше появляется как раз такая напряженно-замиренная страна. Усталая после войн и революций, несмело улыбающаяся миру, готовящаяся к новому потрясению.

У партнеров

    Реклама