Уравнение со многими неизвестными

• Никита Елисеев

Когда во всех частях уравнения стоят неизвестные, то непонятно, что с чем сравнивать. Я имею в виду нынешнюю выставку «Грезы о Востоке: русский авангард и шелка Бухары», что открыта в одном небольшом зальчике петербургского Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамере). Конечно, можно объяснить все что угодно, в том числе и странную связь свадебных нарядов среднеазиатских невест – узбекских, таджикских и казахских – с пятью эскизами пяти левых русских художников начала ХХ века и картиной левого русско-немецкого художника; можно, повторюсь, эту связь объяснить: на то мы, искусствоведы, здесь и поставлены, но… осадок остается.

Объяснения и «Отчаяние»

Допустим, можно дать объяснение пессимистическое – авангардисты, мол, стремились в будущее, немыслимое, непредставимое, ни с чем не сравнимое, единственное в своем роде, а оказались в архаике, в традиционном народном декоративно-прикладном искусстве. Рвались они, видите ли, к общечеловеческой свободе, а дорвались до восточной суровой деспотии, делали завтрашнее искусство, а оно обернулось искусством позавчерашним…

Другое объяснение, не хуже прочих – за что боролись русские авангардисты? За слияние искусства с жизнью? Но изукрашенные узорами посуда, свадебный наряд, ковер – чем не искусство, слившееся с жизнью? Русские авангардисты ратовали за промышленное искусство – так вот же оно: одежда невесты, покрытая орнаментом! Можно еще придумать объяснения. Есть болезнь такая, термин запамятовал: человек видит два совершенно разных лица, два совершенно разных предмета, но они кажутся ему схожими. Он способен доказать их сходство, правда здоровым его это не сделает. Гениальное художественное описание такой болезни дано в романе Владимира Набокова «Отчаяние».

Желание быть другим

В шести витринах выставлены свадебные наряды невест Средней Азии – древние и один современный. Между витринами, соответственно, вывешены эскизы Александра Родченко, его жены Варвары Степановой, Георгия Стенберга, Ивана Клюна (Клюнкина), набросок Александры Экстер к спектаклю Таирова по пьесе Оскара Уайльда «Саломея» и «Портрет девушки» Алексея фон Явленского. Каким образом азиатская свадьба, древняя и современная, связана с русским авангардом – Аллах поймет. Моих мозгов на эту задачку не хватает.

И скажите на милость, какое отношение к Родченко или Явленскому имеют узбекские топ-модели, каковых показывают на гигантском экране в конце зала? Нет, девушки – очаровательные, платья на них – завлекательные, но русский авангард-то здесь при чем вместе с традиционной женской одеждой Средней Азии? Те наряды, в которых не столько дефилируют, сколько танцуют топ-модели на экране, – это наряды не невест, а… как бы это помягче выразиться… женщин с трудной судьбой!

Экспонаты друг с другом не стыкуются – не выставка, а ирландское рагу… Помните, у Джерома К. Джерома три друга решили сбацать это рагу, поскольку нет ничего проще: вали все, что под руку попадется, в общий котел. Фокстерьер Монморанси притащил крысу, и приятели долго спорили, ирландское рагу и крыса совместимы или нет. На выставке, кстати, и «крыса» есть, если можно так выразиться.

В последней витрине представлен современный свадебный наряд богатой узбекской невесты. Очень хорошее платье, белое с изящно вышитым серебряным павлином. Это в самом деле богато, скромно и стильно, но устроители выставки за каким-то чертом пришпандорили к белому платью два ярко-красных революционных банта. Такими бантами только торты украшать, а не девушек. Зачем? Может, этим было продемонстрировано, что русский авангард имеет такое же отношение к шелкам Бухары, как красный бант к белому, стильному платью невесты? Не знаю…

А может и так: каждому человеку на земле хочется быть не тем, кем он является, не собой, а другим. Интеллектуалу хочется быть силачом, силачу – интеллектуалом. Этнографу хочется устроить что-нибудь такое-эдакое художественное. Перформанс, хеппенинг какой-нибудь залудить.

Кыз куу и Саломея

Представители первого, революционного, авангарда искренне полагали, что вносят новый смысл в симфонию бытия. А представители второго авангарда, позднесоветского, столь же искренне считали, что в какофонии существования никакого смысла нет и быть не может. Так вот, с этой точки зрения «Грезы Востока…» – вполне авангардное явление.

Скажем, почему выставка названа «Русский авангард и шелка Бухары», а в одной из витрин стоит шерстяной свадебный наряд из Горного Бадахшана? Во-первых, шелк – не шерсть, потому что баран – не шелкопряд. Во-вторых, Горный Бадахшан – не Бухара, потому что Бухара – Узбекистан, а Горный Бадахшан – Таджикистан. Нет, нет, области расположены близко, как в том анекдоте – «близенько, близенько», почти как полотна абстракционистов и восточные вышивки.

Или почему рядом с витриной, где выставлено все, что связано с казахским свадебным обрядом «кыз куу» («догони невесту»), повешен театральный эскиз киевской кубистки Александры Экстер к спектаклю московского Камерного театра по пьесе английского декадента на тему «Убей любимого»? Какое отношение имеет «Саломея» Оскара Уайльда, Таирова и Экстер к «кыз куу»? Что за глобализация такая удивительная?

Я минут пять провел у этой витрины и этого эскиза и острил ум в поисках решения задачи: что общего между Саломеей и «кыз куу»? Обряд, кстати, великолепный. Изложен и представлен отлично. Судите сами: устраиваются скачки между женихом и невестой. Если невеста на своем скакуне обходит жениха, то – привет! Потренируйся и приходи в следующий раз.

Но это еще не все. Если жених догнал невесту, ему предстоит бой. Невеста лупит его нагайкой, а он должен нагайку вырвать. Причем если невеста сшибет шапку с головы жениха, то это – полный позор. Можно уже в следующий раз не приходить. По завершении соревнования жених, если он одолел невесту, берет лук и стрелу, пускает стрелу и там, где стрела вонзается в землю, разбивает юрту. Опять-таки неясно, какие тут могут быть грезы и о каком Востоке? О том, чтобы жениха плеткой излупить как следует за все, что предстоит в совместной жизни?

C точки зрения представителей второго, позднесоветского авангарда, которые считали, что в какофонии существования никакого смысла нет и быть не может, выставка «Грезы Востока…» – вполне закономерное явление

В витрине выставлены и стрелы жениха, и нагайка невесты, и ее одежда, напоминающая доспехи (одна шапка чего стоит – высоченная, скифская, шлем, а не шапка), и сбруя ее коня, а рядом с витриной – кубистический набросок Экстер. Я понимаю, если бы висела картина, изображающая бой валькирии Брунгильды с Зигфридом или бой Ахилла с царицей амазонок Пентесилеей, но уайльдовская Саломея, влюбившаяся в Иоанна Крестителя и наказавшая святого за отказ ее любить усекновением головы, – как с «кыз куу» соотносится?

Да нет, конечно, все в мире соотносимо. «Кыз куу», как и «Саломея» Уайльда, изображает физическую любовь как бой, как безжалостную битву. Почему нет? Можно вспомнить и то, что до своей эмиграции в 1922 году Александра Экстер сотрудничала с Домом одежды в Москве, разрабатывала парадную форму Красной Армии. Так и надо было повесить ее эскизы одежд рядом с казахскими нарядами. А как повесишь? Во-первых, этих эскизов просто нет в ташкентском Музее изобразительных искусств, откуда прибыли шесть работ авангардистов, а во-вторых, эскизы эти ни капельки не похожи на восточное узорочье.     

Различия

Между искусством авангардистов и традиционным декоративно-прикладным искусством Востока различий не счесть. Вот главное: вышивка на ковре ли, на одежде – трудоемкое производство, связанное со сложной иерархической структурой общества. Искусство авангардистов – искусство людей, рвущихся к свободе во всем. Вот почему рядом с картинами самых отъявленных авангардистов, абстракционистов и супрематистов нет-нет да и услышишь: «Тьфу ты, что это за каляка-маляка? Я тоже так смогу…» Можно ли услышать подобное по поводу восточной вышивки? Нельзя, потому что авангардисты обращаются к любому человеку: ты тоже так сможешь – попытайся. Сначала, конечно, научись распределять цвета и формы, находить красоту в их соотношении, но… попытайся! Никакой ремесленник, изготавливающий штучную вещь, такого обращения к потребителю не потерпит. В картинах авангардистов главное – свобода. В «шелках Бухары» – тяжкий труд и терпение.

Любое авангардистское полотно – взрывообразно. Оно фиксирует распад мира. Обломки взорванного мира или застывшая чернота после взрыва, лицо, чье очертание напоминает очертания креста, – вот типичное авангардистское изобразительное решение. Ничего общего с убаюкивающим ритмом восточных узоров.

Словом, если и сравнивать русских авангардистов с восточным прикладным искусством, то не по случайному сходству – все такое пестренькое, разноцветненькое, а по контрасту, по глубочайшему внутреннему различию. Начать хотя бы с происхождения экспонатов. Все древние свадебные наряды – экспонаты Музея антропологии… Эти наряды присылали из Средней Азии в конце ХIХ – начале ХХ веков царю Николаю в знак вассальной верности недавно присоединенных земель. Символ понятен: земля входит в состав империи, как невеста в дом жениха.

Шесть работ русских авангардистов и современный свадебный наряд присланы из Ташкента. Каким образом работы Родченко, Степановой, Экстер, Клюна, Стенберга, Явленского оказались в Ташкентском музее изобразительных искусств? Аллах ведает. Их пути прихотливы, таинственны, необычны, как пути русской революции, убившей царя и уничтожившей империю, чтобы в конце концов возродить и то и другое…