Двадцать лет спустя

Никита Елисеев

«Книги нашего детства» Мирона Петровского – о некоем общем культурном коде, о коде счастья, оставленном нам не слишком счастливой и не слишком культурной эпохой

Когда после двадцатилетнего перерыва книгу издают вновь, пусть и дополненную, исправленную, то встают вопросы: зачем, для чего, почему? Издают ли эту книгу в качестве литературного памятника давно прошедшей эпохи или этот текст остается актуальным, интересным сам по себе? В случае с «Книгами нашего детства» Мирона Петровского верно и то и другое. Это исследование вдвойне актуально и вдвойне исторично. Двойной, зыблющийся свет падает на него и делает еще притягательнее и интереснее.

Лирическое отступление

Занесло меня как-то в город-герой Кельн, что на Рейне. По широченной реке перли черные баржи с белыми надписями по бортам Vera, Zembla, Lehaim, Aljoscha; в кустах близ Ботанического сада прыгали зайцы; разумеется, дымная громада собора высилась рядом с вокзалом. Жил я вдали от центра, на правом берегу Рейна, в Мюльхайме, который стал Кельном только в 1920-е годы, при бургомистре Аденауэре.

Русско-турецкий район западногерманского города, прозванный насельниками не без юмора – кельнские Курмыши. И вот там, неподалеку от статуи Мюльхаймской свободы, установленной в 1896 году, расположились пивная, шашлычная и букинистический магазин. Я заглянул и в букинистический.

Рылся в книжках, покуда не нарисовался очкастый продавец, поинтересовавшийся, а что я, собственно, moechten («желал бы») и не может ли он чем-нибудь мне helfen («помочь»). Я поблагодарил очкарика, попытался ему объяснить, что сам справлюсь, ибо ничего особенного не ищу, так… погулять вышел. Акцент, словарный запас, синтаксис – все выдавало меня. Не нужно было быть Штирлицем-Шелленбергом-Мюллером, чтобы меня расколоть, но продавец все ж таки уточнил: «Russe?», заулыбался еще шире: мол, знаю, знаю, что вам нужно, сейчас, сейчас, исчез за дверью и через несколько минут вынес целую кипу затрепанных советских детских книжек.

Фото — В. Горбонос

Там были стихи Маршака, «Золотой ключик» Алексея Толстого, «Крокодил» Чуковского, «Что такое хорошо…» Маяковского, «Волшебник Изумрудного города» Волкова, книжки с иллюстрациями Сутеева, Конашевича, «Айболит», еще что-то столь же хрестоматийное. Я стоял перед грудой залистанных книжек моего детства и чувствовал, что сейчас разревусь, потому что если продавец букинистического магазина в Кельне выносит тому, кого он принял за эмигранта, груду детских книжек, то это значит, эти книжки покупаются. Их листают, читают, стараются вернуть себе что-то теплое, счастливое, уютное, человечное; хотят вернуться в детство, не просто в детство, а в счастливое детство с хорошей книжкой в руках. Справившись со слезогонкой, я кое-как объяснил продавцу, что здесь ненадолго, купил сдуру что-то по-немецки про Жанну Д’Арк и вышел на улицу...

Вот об этом и написаны «Книги нашего детства» Мирона Петровского – о некоем общем культурном коде, о коде счастья, оставленном нам не слишком счастливой и не слишком культурной эпохой. Ученость, литературоведческая изысканность этой книги сочетается в ней с выражением благодарности тем, из-за которых не так страшно было жить в детстве, отрочестве, юности, далее везде.

Исторический контекст

Мирон Петровский написал книгу, открытия которой вошли в научный обиход как нечто само собой разумеющееся. В этом и заключается особенность открытий в гуманитарной сфере. Когда о них узнаешь, то легонько стукаешь себя по лбу: мать честная! Да как же я сам этого не заметил? Ведь вот он, текст, лежит открытый, читай, и если есть глаза и мозг – увидишь. Нет, не видишь, покуда тебе не покажут. Так стало как «дважды два» и «само собой разумеется» предположение Петровского в главе «Что отпирает „Золотой ключик“?» о том, что театр Карабаса-Барабаса – издевательство Алексея Толстого над театром Мейерхольда, а Пьеро – пародия на Блока и символистов.

Так вот, когда такая книжка, открывшая нечто само собой разумеющееся, переиздается спустя 20 лет после первого издания, всегда хочется «погрузить ее в исторический контекст». Да что там хочется! Ее просто должно «погрузить в исторический контекст». От этого она станет объемней, стереоскопичней. Итак, 1986 год, год первого издания книги, – год предперестройки. Шестидесятникам, ярким, типичным представителем которых является Мирон Петровский, дается второй шанс. Первый был дан в шестидесятые и отобран в августе 1968 года.

Бывают странные сближения. 21 августа 1968 года, в день, когда советские танки вошли в Прагу, чтобы раздавить не «реставрацию капитализма», не «контрреволюцию», ни-ни, всего только попытку соединить демократию и социализм, – в этот день был рассыпан набор книги Мирона Петровского «Детская литература и гуманизм». После этого до 1986 года ни одной книги у Мирона Петровского не выходило. А написал он немало: и про советскую фантастику, разместившуюся между утопией и детективом, и про культурные контексты у Маяковского, и про структурную поэтику цирка, и про поэтическое мышление Маршака. Все это осталось в архиве у писателя, да, видно, так и останется, поскольку сам автор полагает (вероятно, ошибочно), что эти книги принадлежат тому времени, когда были написаны.

Книги и действительность

В последней главе «Книг нашего детства», посвященной «Мудрецу страны Оз» Фрэнка Баума и «Волшебнику Изумрудного города» Александра Волкова, есть удивительный абзац, касающийся посмертной судьбы рукописей Фрэнка Баума. Петровский – идеальный литературовед. Когда он пишет о книге, о писателе, он, словно артист, входит в роль, вживается в предложенные обстоятельства. Поэтому, наверное, в главе о типичном американце Фрэнке Бауме, где так важны темы познаваемости мира, правильного или искаженного восприятия реальности, появляется вот этот чуть ли не хемингуэевский абзац: «После смерти писателя его жена Мод, роясь на чердаке, обнаружила там кипы бумаг. Она понимала, что это рукописи книг покойного мужа, но ведь книги-то изданы и благополучно переиздаются, гонорар за них исправно поступает на семейный счет, к чему этот хлам, загромождающий чердак? И она сожгла бумаги…» Это и называется «хороший писатель». Петровский ни слова не сказал о том, плохо или хорошо поступила Мод, но горечь в том, как он описал этот эпизод, ощущается невероятная, правда?

Главная тема текста Петровского: книга – место, где можно спрятаться от жестокости и несправедливости обступившего тебя мира, и одновременно средство хоть как-то, хоть чем-то исправить его, сделать чуточку добрее

И ведь совершенно непонятно, были ли сожжены черновики изданных книг или какие-то другие книги, которые Баум писал, но в силу каких-то причин не хотел издавать. Непонятно даже, правильно ли поступила Мод или неправильно? Может, и правильно, кто ее знает? Но вне зависимости от этого горечь и печаль от рукописей на чердаке, которые после смерти автора отправляются в печку, хорошо, крепко ударяют читателя.

Вообще, глава о Бауме и Волкове, глава о «Волшебнике Изумрудного города» для Петровского важна, по всей видимости, как-то особенно: именно в нее он поместил личное, что ли, объяснение того, почему он стал писать о пяти советских сказках – «Крокодиле» Чуковского, «Сказке о Симе, толстом ребенке…», «Рассеянном с улицы Бассейной», «Золотом ключике» и «Волшебнике Изумрудного города», об их возникновении, прохождении в печать, ругани в критике, успехе у читателей. В последнем абзаце книги он пересказывает рассказ Юрия Качаева, который «так и называется – „Волшебник Изумрудного города“. Девочка, вывезенная из осажденного Ленинграда, захватила с собой свою самую большую драгоценность – книжку об Изумрудном городе. Сытенький и в меру толстокожий мальчик из местных больно оскорбляет истончившуюся, изголодавшуюся ленинградку. Девочка рассказывает сказку малышам, а книгу великодушно дарит на прощание обидчику: может, прочтет и станет добрее».

Это – главная тема текста Петровского: книга как место, где можно спрятаться от жестокости и несправедливости обступившего тебя мира, и одновременно – книга как средство хоть как-то, хоть чем-то исправить обступивший тебя мир, сделать его чуточку добрее. Это – шестидесятническая не скажу, что иллюзия, – вера. Бродский, во многом принадлежавший тому времени, той эпохе, выразил эту веру в своей нобелевской речи наивно, но четко: «…для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительней, чем для человека, Диккенса не читавшего».

Петровский М. Книги нашего детства. – СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2006. – 424 с.

Статьи на тему: «Литература»