ПУБЛИКУЙТЕ НОВОСТИ О ГЛАВНЫХ СОБЫТИЯХ
СВОЕЙ КОМПАНИИ НА EXPERT.RU

Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Культура

Варшавянка

2007

У каждого российского интеллигента своя «варшавская мелодия». У кого Шопен, у кого – Пендерецкий, у кого – «Вихри враждебные веют над нами…», но и для тех, и для других, и для третьих эта мелодия – мелодия свободы

Хит 1967 года (что для классики слишком близко, а для современного хита – слишком далеко) «Варшавская мелодия» Леонида Зорина шла в 60-70-е годы, пожалуй, с тем же (если не с большим) успехом, что и его «Покровские ворота» в 80-90-е. Для чего теперь ставят старые пьесы? Вернее, почему их ставят? По двум взаимоисключающим причинам. Либо это ностальгические воспоминания, либо жесткое, жестокое задание: чтобы понять то, что происходит сегодня, нужно знать, что было вчера или, как в случае с «Варшавской мелодией», позавчера. Пьеса, действие которой начинается в 1946 году, кульминация происходит в 1956-м, а печальная развязка – в 1966-м, разумеется, не о вчера, а о позавчера.

Счастье и свобода

Лев Додин и Сергей Щипицын поставили «Варшавскую мелодию», по всей вероятности, по второй причине, что не исключает, понятное дело, первую. Ностальгия всегда проскальзывает в спектаклях о прошлом. Всегда есть стихийный элемент того, что называется «что пройдет, то будет мило», и легкий упрек новому поколению: поглядите-ка, нынешние, как раньше ухаживали за девушками, как острили, как строили распространенные предложения, обходясь без излишней жестикуляции и, как это сказать, да… слов-паразитов.

Но это проскальзывает стихийно-случайно, почти незаметно. Главное, ради чего и почему в Малом драматическом театре поставили камерную пьесу Зорина для двух актеров, становится понятно, когда вспомнишь, что до этого здесь был инсценирован трагический многофигурный роман русского ХХ века «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана. Почему после «Жизни и судьбы» «Варшавская мелодия»? Может, для того, чтобы уравновесить военный философический эпос послевоенной сентиментальной лирикой?

Может быть, и поэтому, а может быть, еще и потому, что и Гроссман в романе, и Зорин в пьесе поднимают одну и ту же тему – отсутствие свободы, которое синонимично отсутствию счастья, да и жизни, в конце-то концов. Они разрабатывают один и тот же недоуменный риторический вопрос: как же так? Люди, не испугавшиеся Гитлера, могут бояться мелкого институтского стукача? Что же это за крепостное право, которое крепче и правее всех его отмен?

О чем спич?

Памятуя, что «Варшавская мелодия» теперь не так известна, как «Покровские ворота», надобно дать хотя бы приблизительное представление о том, про что пьеса, о чем спич, как говорят нынешние остряки. Стало быть, зима 1946 года, Москва. Русский парень Виктор знакомится с польской девушкой Геленой, Гелей. Он – фронтовик, она пережила оккупацию, причем умудрилась совсем соплячкой поучаствовать в меру своих сил в Сопротивлении. Он учится на винодела, она – на певицу. Они любят друг друга.

В самый разгар этой любви издается указ, запрещающий советским людям вступать в браки с иностранными гражданами, все равно, из братской Польши они или из империалистической Америки. Геля уезжает в родную Варшаву. Виктора по распределению отправляют в Краснодар. Спустя десять лет по своим виноградарским делам Виктор прибывает в Варшаву. Гелена тем временем стала известной певицей. Виктор ее разыскивает. Они весь день бродят по городу. Вечером Геля ему предлагает: «Поехали со мной в Сохачев. Ты меня любишь, я тебя люблю. Поехали!»

В Малом драматическом театре поставлен спектакль о рывке к свободе и к счастью и о том, с какой безжалостной тупостью этот рывок гасится. Зорин об этом же писал пьесу. Недаром первое ее название было «Варшавянка»

Здесь – пуант пьесы, ее болевая точка, потому что уже без всякого указа Виктор уныло говорит: «Нет, не поеду. Не могу. Я не один. Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Ну и тому подобное. Причем и читателю пьесы, и зрителю любой постановки понятно, что Виктор «не один» не потому, что он женат, а Гелена замужем (развод ведь уже изобретен), а потому, что с ним еще пять виноделов приехало. И если он на ночь оторвется, то всенепременно будет накатана «телега». Мол, «руссо туристо облико морале», его виноделие социалистической Польши послали поднимать, а он тут, понимаешь, пленительных полячек на постель роняет. И прости-прощай диссертация.

Зорин добивает, доделывает ситуацию. Проходит еще десять лет. На этот раз Гелена приезжает на гастроли в Москву. Виктор, узнав об этих гастролях, едет из Краснодара в стольный град. Не так просто едет, понятное дело, жена ему целый список дел и поручений составляет. Виктор приходит на концерт Гелены, умудряется аж за кулисы проникнуть. Беседует с любимой женщиной и дарит ей бутылку своего вина, украшенного многочисленными медалями. (Один циничный современный зритель в этом месте спектакля не выдержал и прошептал: «Он ей „Солнцедар“, наверное, принес. Самое знаменитое произведение кубанских виноделов. Количество потравленных этим напитком превосходит все медали всех самых знатных вин».)

Понятно, почему Виктор ей дарит это вино. Такое материализованное объяснение. Дескать, я же не просто тогда, в 1956 году, струсил. Я… ради дела, ради профессии. Вино вот создал хорошее. Разве этого мало? Гелена снова назначает свидание Виктору, и он снова не приходит, потому что дел много в Москве, вон целый список, да и вообще, жизнь прошла, чего уж теперь-то после драки махать кулаками?

Веселый солдат и зачуханный интеллигент

У неглупых женщин эта пьеса вызывает ярость. Леонид Зорин в своих мемуарах пишет, как прокомментировала восторженные телефонные звонки поклонниц и почитательниц его жена: «Кумир климактеричек. Иди, еще одна гусыня хочет сообщить, как в скором поезде „Сочи – Москва“ ее тискал болгарин». Другая неглупая, но злая женщина отреагировала на эту историю так: «В 1947 году был издан бесчеловечный указ. И вот по поводу этого бесчеловечья не просто слеза пускается, но еще и рассуждения запузыриваются: мол, мы такие не потому, что начальство велело, маменька соизволила и жена приказала, а потому, что душа у нас такая… Тьфу ты, „Муму“ какая-то, прости господи. Пошел и утопил собачку – и так расстроился…»     

Как ни странно, но спектакль МДТ ближе всего к этой ругательной устной рецензии. Даниил Козловский играет в Викторе сломанность, надломленность. Десятилетие за десятилетием он становится все побитее и побитее. Геля (Уршула Магдалена Малка) так и остается пусть и нервной, но гордой полячкой, а вот винодел Виктор… Сначала он – победитель, парень в шинели. Ему сам черт не брат. Он весь мир от фашизма спас. Он – весел, ловок, силен. Такой Василий Теркин, после войны поступивший в институт, влюбившийся и влюбивший в себя иностранку.

Он – поддержка и опора в самом прямом, физическом смысле. Для этого придумана такая мизансцена: Виктор стоит, широко расставив ноги, на трапеции и целует обнимающую его висящую над сценой Гелю. Из десятого ряда видно, какие у него огромные ладони, какая маленькая и хрупкая Геля, Гелена. И вот этот-то веселый, остроумный силач за десятилетия превращается в затурканного, зачуханного интеллигента. Сначала в шляпе, потом – в шляпе и очках. Если продолжать сравнение с героями популярных произведений искусства, то Виктор на глазах превращается из Василия Теркина в несчастного Бузыкина из «Осеннего марафона» со списком поручений от жены и бутылкой премированного вина.

Вино и история

На этой бутылке хочется остановиться особо, ибо здесь его величество случай с удивительной точностью сориентировал пьесу Леонида Зорина в историческом пространстве. В 1967 году Зорин случайно сделал своего Виктора виноделом. Он вообще, когда писал пьесу, видел и слышал только Гелю, Гелену, о чем и вспоминал позднее в своих мемуарах. Так, кстати, и получилось. Во всех постановках этой пьесы Викторы могли быть более или менее удачные. Разумеется, бывали удивительные попадания, чего стоил один только Михаил Ульянов – первый исполнитель этой роли, или Анатолий Солоницын, сыгравший Виктора в ленинградском Театре имени Ленсовета. И в нынешнем, додинском спектакле Даниил Козловский великолепен.

Но Гели, Гелены всегда были удачей спектакля, играла ли эту роль Алиса Фрейндлих, Юлия Борисова или, как в современной постановке, Уршула Магдалена Малка. Но мы сейчас не об артистках, мы о вине. Итак, Зорин случайно сделал своего Виктора виноделом. Он не знал, какую параболу, какую загогулину вычертит вокруг вина и виноделия история России второй половины ХХ века. А Додин это уже знает. Он знает, что если Виктор кубанский винодел и после всего, что с ним произошло, для него один свет в окошке – производство хорошего вина, то печально знаменитая антиалкогольная кампания 1985 года с вырубкой под корень элитных виноградников проедется по его любимому делу таким же танком-трактором, как по его любви проехался указ 1947-го.

Это обстоятельство современные режиссеры – опытный Лев Додин и начинающий Сергей Щипицын – не могут не иметь в виду, когда ставят свою «Варшавскую мелодию». Той бутылкой вина, которую Виктор приносит Геле в подарок, он, по сути, оправдывает, объясняет свою нерешительность, предательство любви. Дескать, я ведь не просто так не поехал с тобой, я ведь ради любимого дела, ради профессии, видишь, какое вино сделал. Эта бутылка становится знаком, предзнаменованием еще одного удара, будущего, грядущего удара. И как предал свою любимую женщину, так же он предаст свое любимое дело. Просто не сможет не предать: а что ему остается делать, стреляться?

Сценография

В Малом драматическом театре поставлен спектакль о рывке к свободе и к счастью и о том, с какой безжалостной тупостью этот рывок гасится. Так ведь и Зорин об этом же писал пьесу. Недаром первое ее название было «Варшавянка». Главная героиня – уроженка Варшавы. Но нас не проведешь! И один из цензоров среднего звена, которому пьеса очень понравилась, посоветовал Зорину: «Измените заглавие. Все-таки „Варшавянка“ – революционная песня». Леонид Зорин название изменил. Получилось лучше, многозначнее.

Ведь у каждого российского интеллигента своя «варшавская мелодия». У кого Шопен, у кого – Пендерецкий, у кого (есть и такие) – «Вихри враждебные веют над нами…», но и для тех, и для других, и для третьих эта мелодия – мелодия свободы. С этой мыслью, или, скорее, с этим настроением Алексей Порай-Кошиц, используя идею Давида Боровского, оформляет сценическое пространство.

 Белое полотно спускается с потолка. Им завешена и застлана сцена. Метафора – очевидна. Белый лист жизни, судьбы, на нем еще предстоит написать песню, стихи, роман, статью, диссертацию, объяснительную записку – словом, что получится. На сцене на белом полотне стоят стулья и пюпитры с нотами. Речь ведь идет о песне, о мелодии, о певице. А перед спускающимся с потолка полотном – черные длинные трапеции во всю длину сцены, на них, как и на пюпитрах, укреплены нотные тетради.

Метафора усложняется. Перед зрителями – лист из нотной тетради. Сейчас на этом гигантском листе будет нарисована мелодия. Варшавская. По этим трапециям в минуты самых серьезных, самых печальных или самых радостных объяснений будут взбегать вверх и сбегать вниз Геля и Виктор. Цирковой акробатический номер, ибо любовь во второй половине ХХ века требует акробатической ловкости и циркового бесстрашия. В самый кульминационный миг спектакля, когда Виктор объясняет Гелене, почему он не сможет поехать с ней в Сохачев, они усаживаются на трапецию.

Сидят над сценой, над бездной (надо отдать должное охране труда в театре: артисты предварительно пристегнулись лонжами), разговаривают, и такая в них обнаруживается птичья нахохленность, потерянность, беззащитность, что понимаешь, почему у немцев vogelfrei означает не только «свободный, как птица», но и «вне закона». Здесь не только ненависть добродетельного бюргера к тому, кто порхает вне строя, но и очень точное понимание: свобода связана с опасностью. И чем ты свободнее, тем опаснее твое существование. Свободен как птица? Значит, тебя может подстрелить любой охотник.

Финал

Накануне последней встречи Виктора и Гелены белое полотно ползет вверх, стулья и пюпитры, стоящие на нем, падают. На сцене – разгром и развал, полный беспорядок, свалка. Белый лист, на котором что-то можно было написать, становится символом безликой, безразличной к человеческой боли силы. Можно назвать эту силу железным занавесом, ибо будь он хоть полотняным, хоть бумажным, он все равно железный. Это те границы, о которых Уршула Магдалена Малка так яростно, нервно говорила в самом начале спектакля: «Я ненавижу границы. Границы государств, народов, границы наших возможностей – ненавижу…»

Именно так, метафора переворачивается, превращается. Не лист из нотной тетради, на котором будет написана прекрасная песня, но жестокая граница, отсекающая возможность свободы и счастья. Финал спектакля подтверждает это ощущение. Виктор ни на какое свидание с Геленой не пойдет, зрителю это ясно. Он пойдет выполнять поручения жены по списку. Он надевает очки, привычно сутулится, идет прочь от сцены по проходу и слышит песню, ту польскую песню на стихи Юлиана Тувима, которую ему пела Геля в 1946-м в Москве и в 1956-м в Варшаве.  

Он останавливается, поворачивается к сцене и видит, как падает высокое белое полотно. За ним пустое, черное, но безграничное, свободное пространство, но самое главное – за ним стоит его Геля в старом платьишке образца 1946 года. Виктор тихонько возвращается, тихонько садится на стул, смотрит на сцену. Геля подходит к нему, садится рядом. Конец. Можно аплодировать. Вот и все, что у них осталось. Миг счастья и миг свободы. А у кого-то и этого не было…

Как тут не помянуть еще раз двух молодых артистов, студентов пятого курса мастерской Льва Додина Уршулу Магдалену Малку и Даниила Козловского, без антракта вынесших на своих плечах и ногах всю эту печальную историю. Не просто вынесших, еще и выполнявших непростые акробатические упражнения. Бегать, целоваться и обниматься на трапециях, висящих над залом, при этом не сфальшивить ни на йоту – задача нетривиальная. Бог с ней с акробатикой. Важнее другое: Малка и Козловский попадают в самую точку непростых взаимоотношений гордой полячки и Василия Теркина, ставшего затурканным интеллигентом. Их обоих так жалко, несмотря на гордость одной и затурканность другого, что сидевший рядом со мной циник, тот, что вспомнил про «Солнцедар», натурально отер слезу. Впрочем, циники, как правило, слезливы.  

Леонид Зорин, «Варшавская мелодия». Художественный руководитель постановки Лев Додин. Художник Алексей Порай-Кошиц (с использованием идеи Давида Боровского). Режиссер Сергей Щипицын (студент пятого курса мастерской Льва Додина, преддипломная практика) 

«Эксперт Северо-Запад» №24 (326)
Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама



    «Экспоцентр»: место, где бизнес развивается


    В клинике 3Z стали оперировать возрастную дальнозоркость

    Офтальмохирурги клиники 3Z («Три-З») впервые в стране начали проводить операции пациентам с возрастной дальнозоркостью

    Инновации и цифровые решения в здравоохранении. Новая реальность

    О перспективах российского рынка, инновациях и цифровизации медицины рассказывает глава GE Healthcare в России/СНГ Нина Канделаки.

    ИТС: сферы приложения и условия эффективности

    Камеры, метеостанции, весогабаритный контроль – в Белгородской области уже несколько лет ведутся работы по развитию интеллектуальных транспортных систем.

    Курс на цифровые технологии: 75 лет ЮУрГУ

    15 декабря Южно-Уральский государственный университет отметит юбилей. Позади богатая достижениями история, впереди – цифровые трансформации

    Когда безопасность важнее цены

    Экономия на закупках кабельно-проводниковой продукции и «русский авось» может сделать промобъекты опасными. Проблему необходимо решать уже сейчас, пока модернизация по «списку Белоусова» не набрала обороты.

    Новый взгляд на инвестиции в ИТ: как сэкономить на обслуживании SAP HANA

    Экономика заставляет пристальнее взглянуть на инвестиции в ИТ и причесать раздутые расходы. Начнем с SAP HANA? Рассказываем о возможностях сэкономить.

    Армения для малых и средних экспортеров

    С 22 по 24 октября Ассоциация малых и средних экспортеров организует масштабную бизнес-миссию экспортеров из 7 российских регионов в Армению. В программе – прямые В2В переговоры и участие в «Евразийской неделе».


    Реклама