Последний бастион реализма

Культура
Москва, 15.10.2007
«Эксперт Северо-Запад» №38 (340)
Поэзия – ремесло. Бесполезное в житейской практике, неоплачиваемое, сложное и небезопасное ремесло

Двадцать три года он работает в литературе. В его стихах напряженный ритм сочетается с фантастической, сюрреалистической образностью. Помимо стиховых фантазмов он пишет интересные фактографические биографии. Об этом удивляющем сочетании мы и побеседовали с поэтом и литератором Валерием Шубинским, для начала поздравив его с выходом новой книжки.

– Перед читателями твоя итоговая книга «Золотой век» – стихи из трех сборников, новые стихи, эссеистика. Но до этого сборника ты «сделал» в издательстве «Вита Нова» две биографии – Гумилева и Ломоносова…

– Три биографии. «Жизнь поэта» про Гумилева, «Всероссийский человек» про Ломоносова, сейчас заканчиваю биографию Хармса.

– Ты – поэт, и не сказать, что очень демократичный поэт, скорее уж элитарный. Что тебя «повело» в жанр биографии?

– Мне всегда хотелось писать прозу: это совершенно иной способ организации пространства-времени, чем стихи, особенно лирические. А я – лирик, поэм не пишу. И потом, надо что-то писать в перерывах, когда стихи «не идут» (а с возрастом они пишутся все реже, хотя и в корзину попадает меньшая, чем раньше, их часть). Если человек – не литератор по природе, ему проще. Но я из тех, кому просто необходимо что-то писать, и для меня проза – способ избежать стихотворных самоимитаций.

Но в художественной прозе я, как мне самому кажется, могу достичь только определенного, не самого высокого, уровня. Мне не хватает веры в мир, который я выдумываю. Остаются документальная проза и эссе.

И, конечно, прагматика. Стихами деньги не заработаешь, значит, если у тебя нет какой-то внелитературной профессии (например, классик немецкой поэзии Годфрид Бенн был врачом-венерологом, а великий французский писатель Жан Жене – квартирным вором), надо искать литературную деятельность, приносящую доход. Писать биографии мне кажется куда интереснее, чем переводить всякую фигню, чем я тоже порой занимаюсь.

Ну и потом, для меня интересна сугубо формальная задача – изложить сложные вещи просто, но так, чтобы не упустить никаких смысловых оттенков. Это можно сделать только в биографической, документальной прозе. В стихах и критических статьях, предназначенных для профессионалов (а я много печатаюсь и как критик), я ставлю перед собой совсем другие цели.

 – Что тебе как поэту дала работа над биографиями Гумилева, Ломоносова, Хармса?

– Гумилев и Ломоносов, конечно, входят в число моих любимых поэтов. Но, если честно, Ходасевич для меня важнее Гумилева, а Державин – Ломоносова. Как поэты… Но меня интересовала личная история человека. Сюжеты их жизней. Вот Гумилев – слабый мальчик, который старался стать сильным. И всякий раз терпел фиаско, достигая некой вершины, а все-таки в конце жизни, в финале судьбы смог стать сильным, правда погибнув.

Ломоносов – тут иная ситуация. Человек, буквально распираемый силой, талантом, мощью… И вот такой-то могучий сверхбогатырь подчиняет себя некоему имперскому сверхпроекту. Вдруг в какие-то моменты – и это самые важные моменты в его жизни – выясняется, что в этом сильном, порой даже страшном имперском человеке живет обидчивый, ранимый ребенок. Хармс... Про него ничего говорить не буду, потому что книга еще не вышла.

– Не кажется ли тебе, что сейчас происходит взрыв интереса к биографии? Выходят самые разные и на редкость интересные жизнеописания. Михаил Золотоносов написал о брате Дмитрия Мережковского Константине – великом биологе и преступнике. Ирина Лукьянова написала о Чуковском. Дмитрий Быков – о Пастернаке. Книжки эти покупаются, чтобы читаться по принципу русского бестселлера: один купил – десять прочли, передавая друг другу интересную книжку. Чем объяснить взрыв такого интереса к биографическому жанру?

– Недавно мы говорили об этом в Москве на круглом столе, как раз посвященном проблемам биографического жанра. Там собрались Алексей Варламов, автор биографий Алексея Николаевича Толстого и Григория Распутина, Олег Лекманов, написавший книги о Есенине и Мандельштаме, и музыковед Игорь Вишневецкий, работающий сейчас над жизнеописаниями композиторов Стравинского и Прокофьева.

У каждого было свое объяснение возросшего интереса к биографическому жанру. У меня, например, такое: интерес к биографиям связан с кризисом романа, кризисом fiction. У современного читателя нет доверия к реалистическому искусству. Лучшие романы современности – игровые романы, тексты, в которых все построено на игре с читателем. Но страсть к «правде» остается, и тогда эту страсть удовлетворяет биография, жанр non-fiction.

– То есть, как говорил Иосиф Бродский, «биография – это последний бастион реализма»?

– Абсолютно точное определение! Я именно это и хотел сказать: последний бастион реализма…

Время книг с золотым обрезом

– Что ж тебя, такого врага реализма, бросило на этот «бастион»?

– Я не так чтобы уж совсем враг реализма… Реализм совершенно замечателен, когда у тебя есть доверие к выдуманному жизнеподобному миру. А если этого доверия нет? Конечно, можно задать вопрос: почему у кого-то должно быть доверие к тому, как ты воссоздаешь биографию того или иного человека? Ты ведь тоже не можешь не выдумывать, правда? Но такое доверие есть. Хотя ясно, что с объективной исторической реальностью дела обстоят не так-то просто.

Я стараюсь быть объективным, но не могу. Я ведь смотрю на мир Ломоносова глазами человека постсоветского мира. Мне интересно не то, что было интересно Ломоносову в его мире. Я знаю то, что Ломоносов знать не мог, и это не может не накладывать отпечаток на то, как я вижу Ломоносова. Замечательный ученый, филолог и историк Сергей Сергеевич Аверинцев как-то сказал: «Современному человеку интереснее рацион рабов Катона, чем описание битвы при Фарсале, но сколько столетий это было абсолютно неинтересно…»

– Ну, биографии-то всегда были интересны…

– Не всегда и не во всех литературах. Во французской литературе была, например, мощная традиция биографической прозы. Свойственник Хармса Виктор Серж, то бишь Виктор Львович Кибальчич, русско-французский троцкист, писавший одинаково свободно по-русски и по-французски, в 1928 году написал книжку «Современная французская литература», в которой сетовал на засилье биографий во французской словесности.

В России такого «биографического засилья» никогда не было. Здесь была иная традиция – беллетризированная, романизированная биография. Например, прекрасные книги Тынянова. Но это не биографии. Можно ли считать биографией Гете «Лотту в Веймаре» Томаса Манна? Вот и «Кюхля», и «Смерть Вазир-Мухтара» – такие же не-биографии Кюхельбекера и Грибоедова. В русской литературе до 1970-х годов я знаю только один пример великого художественного произведения, которое одновременно является строгой, четко выверенной, фактографической биографией, – это «Державин» Владислава Ходасевича.

– Биографии – жанр популярный, даже популяризаторский, демократичный. Не кажется ли тебе парадоксом, что они выходят в издательстве «Вита Нова» такими шикарными, богатыми, дорогущими? Или сейчас пришло время книг с золотым обрезом? Валентин Катаев в середине 1930-х объяснял Мандельштаму: «Ну что вы все стишки да коротенькую прозу, сейчас время томяр, время книг с золотым обрезом»…

– Знаешь, во всем мире сейчас приходит время книг с золотым обрезом. Книга неотвратимо становится предметом роскоши. Я не удивлюсь, что очень скоро будут издавать 100 нумерованных экземпляров, а весь остальной тираж – на СD. Хотя, конечно, в случае с «Вита Нова» мне бы хотелось, чтобы они издали 1000, 2000, 3000 экземпляров шикарно, богато, дорого, а потом допечатывали бы в формате pocket-book, вроде «Азбуки-классики». Я очень рад, что у этого издательства сейчас завязались отношения с ЖЗЛ – серией «Жизнь замечательных людей». В этой серии переиздана биография Хлебникова Софьи Старкиной, сначала вышедшая в «Вита Нова». Хотя ЖЗЛ сейчас тоже не такая уж дешевая серия.

Ремесло

– Чем различаются работа над биографией и над стихами, а чем они похожи?

– Похожи они только одним: это работа со словом, со словами, то есть с одним и тем же материалом – не с камнем, не с деревом, но со словом. Во всем остальном это разные занятия. Настолько разные, что их не сравнить.

– Возможно ли такое словосочетание – «профессиональный поэт»? Или это нелепость?

– Разумеется, когда Бальмонт к двери своей квартиры привинтил табличку «Константин Николаевич Бальмонт – поэт», как иные привинчивали «такой-то – дантист», «такой-то – адвокат», это было нелепостью. Потому что важнейшая составная часть профессии – зарабатывание денег – в занятии поэзией, как правило, отсутствует. Ну, может, когда-нибудь дадут Нобелевскую премию.

В этом внешнем, житейском отношении поэзия – не профессия. Но если человек достиг каких-то высот в этом деле, оно станет главным в его жизни. Иногда он прячется от этого, как Тютчев, который любил подчеркивать свой поэтический дилетантизм. Но на первом месте для него были не политические статьи и не салонные разговоры, а стихи, как бы он ни хотел убедить окружающих в обратном. Иннокентий Анненский был почтенным педагогом, филологом, но все это было внешней стороной его жизни. А сутью – «декадентские» стихи, которые он годами боялся печатать. Я знал прекрасного поэта Сергея Вольфа (два года назад его не стало). Он был успешным детским писателем, а стихи писал «для себя», в стол. Иногда показывал их приятелям и сам удивлялся, что они так им нравятся. Но постепенно поэзия вытеснила из его жизни все остальное, стала ее главным содержанием. От этого не спрятаться.

 Кроме того, поэзия – занятие, которое требует мастерства, ремесленного, жесткого мастерства. Бесполезное в житейской практике, неоплачиваемое, сложное и небезопасное ремесло (небезопасное даже не по мистическим причинам, а просто потому, что слишком велики нагрузки на некоторые стороны психики). Я не верю тем, кто говорит, что поэт поет, как птичка божия, и не знает, да и не должен знать законов стихосложения. Когда Ахматова спрашивала у Томашевского: «Каким странным размером написано это стихотворение? Что это?», она просто ждала, что Томашевский ей ответит: «В дни моей молодости этот размер назывался „ахматовский дольник“». Он так и ответил. Владение поэтическим ремеслом не исключает приближения к тайне, наоборот – предполагает. Чем виртуознее поэт владеет техникой стиха, тем ближе он к тайне поэзии. Но в житейских ситуациях на вопрос о профессиональной принадлежности я отвечаю: «Литератор». И я имею на это право.

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №38 (340) 15 октября 2007
    есопромышленный комплекс
    Содержание:
    Недоступный лес

    Геоэкономическое положение Коми и особенности структуры ее лесопромышленного комплекса таковы, что в республике сложилась парадоксальная ситуация: крупнейший комбинат самого лесного региона страны оказался на грани закрытия из-за дефицита сырья

    Реклама