- «Эксперт Северо-Запад» №14 (362) /
- 04 апр 2008, 00:00
По бокам и в центре
«В Америке не живут. В Америке спасаются», – писал Шолом Алейхем. По поводу произведений русского искусства, в особенности ХХ века, попавших в частные зарубежные коллекции, хочется сказать то же самое – не живут, но спасаются. Оттащенные в запасники, словно на погосты, ослинохвостцы, футуристы, лучисты, супрематисты, да хоть и реалисты, написавшие нечто, не вписывающееся в расхожий реализм, доставались частным коллекционерам, английским аристократам, американским капиталистам, русским эмигрантам всех волн.
Неожиданность
В павильоне Бенуа Русского музея, там же, где недавно проходила выставка ленинградского художественного объединения «Круг» 20-30-х годов, ныне проходит выставка «Время собирать… Из собраний частных зарубежных коллекций». И в том и в другом случае перед зрителями искусство вытесненное – в запасники ли, в отечественные ли частные коллекции, в зарубежные. По библейской притче, это как раз тот камень, который отвергли строители, а он-то и оказался нужен, краеуголен.
Стоит подобрать первое и главное слово для этой выставки. Неожиданность. Дело не в том, что неожиданно много оказалось замечательных художников, которых мы очень мало видели. Николай Фешин или Николай Тархов, Борис Анисфельд, больше известный нам как театральный художник, или Давид Бурлюк, чья дружба с Маяковским заслонила его живописные работы, Александр Яковлев или даже чрезвычайно похожий идеологически и эстетически на Илью Глазунова Дмитрий Стеллецкий. Только Стеллецкий лучше. «Молящийся боярин» Стеллецкого – одна из находок выставки. Это совсем даже не молящийся, не униженно молящий Бога о чем-то человек. Это человек, беседующий с Богом – спокойно, сурово и уважительно. Жутко написать: на равных беседующий.
Дело не только в этой неожиданности. Дело и в том, что прежние знакомые художники оборачиваются здесь неожиданной своей стороной. Мы привыкли к Левитану-пейзажисту – на выставке представлен автопортрет Исаака Левитана без какого-либо намека на прославленный левитановский печальный лиризм. Мы привыкли к московским дворикам Поленова – на выставке ударом по зрению, по сознанию висит евангельская картина Василия Поленова «Христос на Голгофе» с поясняющим подзаголовком «Дух предал». Нежными, мягкими красками этнографически точно изображена жестокая древняя казнь. От этого казнь делается еще более жестокой.
Мы привыкли к Шишкину – гиперреалистическому монументальному пейзажисту, тщательно вырисовывающему каждую веточку в еловом каком-нибудь бору на полотне размером с этот самый бор, – здесь выставлена небольшая миниатюра «Дождливый день», импрессионистическая, чуть смазанная, на удивление печальная, внутренне драматичная.
И все это касается только первого зала, где размещено классическое искусство XVIII-XIX веков, от которого вроде бы неожиданностей ждать не приходится. Как вдруг останавливаешься перед небольшим портретиком Суворова работы Иоанна-Генриха Шмидта и чуть не вскрикиваешь: «Да это же… гофмановский персонаж!» Эрнст-Теодор Амадей Гофман как раз и изображал вот таких эксцентричных, вертких, худощавых чудаков без возраста.
Чем удивлять будем?
Сколько же неожиданностей обрушивается на посетителя в других залах, где собраны работы конца XIX – начала XX века, когда для художников самым важным сделался вопрос «Чем удивлять будем?». Вообще-то этот вопрос всегда был важен для художников, но никогда он не приобретал такого самодовлеющего значения, как в пору формирования современного общества и современного искусства. Это сразу понимаешь, когда входишь в зал, в котором всю стену занимает живописное панно Филиппа Малявина «Принцесса и лобстер».
Голая красавица с короной на голове дерется в водовороте с гигантским красным раком. Почему-то эта картина вызывает наибольшее количество иронических высказываний. Она их провоцирует. Она рассчитана на несерьезное восприятие. Симпатичная девушка в очках заметила: «Да это же… ехал грека через реку. Вот это грека, то есть гречанка, а это рак, который ее за руку – хвать…» Спутник девушки возразил: «Нет. Это Филипп Малявин увидел, как в парижском ресторанчике некая принцесса расправляется с лобстером. И вмиг у него родился вот такой сюжет».
Названия картин заманивают зрителя. Придают полотну пусть и эстетически незаконную, но тем более интересную литературность. Век беспредметного изобразительного искусства оказался веком фабульной живописи. На фоне горы стоят на белом снегу два отшельника в черных рясах. Рядом с ними – черный зябнущий медведь. Николай Рерих ставит под этой картиной вполне комиксовую надпись: «И мы не боимся». Поскольку на горе лежат совершенно устрашающие тени, становится понятно, что отшельникам есть чего бояться помимо медведя, но они и этого не боятся.
Устроители выставки и сами чувствуют необходимость сюжета. Это вычитывается из некоторых пояснений к картинам. Бубнововалетец Аристарх Лентулов рисует портрет своего богатого родственника Семена Лобачева, дававшего деньги на первую выставку «Бубнового валета». В пояснении читаем цитату из воспоминаний Лентулова: «Лобачев был лощеный купчик с французско-охотнорядской хваткой». Сначала обижаешься за человека, который деньги давал художнику, а тот его честил разными словами. Потом возвращаешься глазами к портрету и видишь, что портрет-то великолепен, ибо изображен на нем сильный, интеллигентный (что редко бывает, но тем больше ценится), волевой худенький парень небольшого роста, умеющий вызвать уважение даже у того, кто обзывает его лощеным купчиком. Пояснение, разозлив зрителя, вернуло его к картине и тем больше его этой картиной заинтересовало.
«Время собирать…» Русский музей
Необходимо зарегистрироваться или авторизоваться, чтобы оставить комментарий.
Пока еще не было оставлено ни одного комментария
Пока еще не оставлено ни одного комментария