Человек трагедии

Культура
Москва, 13.04.2009
«Эксперт Северо-Запад» №14 (412)
Он описал интеллигентов, вытесненных за пределы официальности, так же, как описывал блокадных детей и псковских подпольщиков, – с нервной интонацией человека, возмущенного несправедливостью и жестокостью мира, но не дающего себе права впрямую выплеснуть это возмущение

Это поколение уже принадлежит истории. В то же время оно еще в современности. Наверное, потому и воспринимается искаженно. Не слишком верно. Шестидесятники. Война была их детством. «Оттепель» – молодостью. В общественном сознании закрепился или закрепляется образ или дурковатого идеалиста с гитарой, или ловкого демагога. И те и другие в этом поколении были. Но речь стоит вести о лучших и типичнейших, к каковым относится петербургский писатель и общественный деятель Борис Иванов.

Две книги

«Знать, летишь в пропасть, и при этом застегивать пуговицы и пересчитывать мелочь в карманах. Ни на что не надеяться…» – вот исповедание веры писателя Бориса Иванова

Его первый сборник рассказов вышел в 1965 году. Двухтомник – «Жатва жертв» и «Невский зимой» – в 2009-м. Между этими датами прошла целая жизнь писателя, которому наступили на горло. Он написал лучшую книгу о своем поколении и назвал ее грубо, провоцирующе: «Подонок». Это – верный подход. Название хорошей книги всегда в напряженных отношениях с ее содержанием.

Если Достоевский называет свой роман «Идиот», это значит, что речь он будет вести о святом мудреце, даром что эпилептике. Если Элиза Ожешко называет свою повесть «Хам», это значит, что речь пойдет о тонком, природно воспитанном человеке, даром что неграмотном крестьянине. Если повесть названа «Подонок», то ее герой – талантливый, не реализовавший свой талант и на пять процентов человек, даром что… убийца.

Нереализованность таланта, невостребованность профессионализма – больная, болезненная тема для Бориса Иванова. Одна из первых его повестей, не самая лучшая, но едва ли не самая характерная – «До свидания, товарищи!», – тому и посвящена. Гибели талантливого, профессионального человека из-за полной, вопиющей безграмотности стоящих над ним начальников. Это – военная повесть.

Время действия – первое лето войны. Главный герой – высококлассный летчик, который даже в условиях разгрома и отступления мог бы что-то сделать, пусть и погибнув, если бы не идиот-командир. И то, что этот идиот без толку гибнет вместе с тем, кого погубил, симпатии к командиру не вызывает. В повести Борис Иванов формулирует то, что отличает шестидесятников от прочих советских поколений. Это не идеализм, не вера в «социализм с человеческим лицом», а нечто другое. Нечто вполне неожиданное, позволившее именно шестидесятникам создать основу гражданского общества – независимое от государства общественное мнение.

«Он делил людей на две категории – „стратежников“ и „практикантов“. Самочувствие „стратежников“ в этой жизни зависит от того, как определяются глобальные проблемы. Им кажется, что благополучие мира держится на правильности формулировок. Они не способны различить то, что у них под носом. Этой слепотой они и опасны. „Практиканты“ – другие, они не понимают, какой толк в словах, не называющих вещи, которые можно потрогать, развинтить, покрасить и смазать…»

Главное для этого поколения – не общее, а частность, деталь… Оно первым из всех советских поколений усомнилось в верности «закона больших чисел». Ну и что, что пострадал тот, этот или другой? В целом-то стратегическое направление правильное? Вот это «стратежничество» и поставлено под сомнение лучшими и типичнейшими шестидесятниками, к которым принадлежит писатель Борис Иванов, сначала печатавшийся в советских государственных журналах и издательствах, а потом ставший активным участником самиздатского движения, лозунгом которого стали слова поэта Александра Галича: «„Эрика“ берет четыре копии. Вот и все. И этого достаточно».

Блокада

Борис Иванов родился в 1928 году. Отец – рабочий, погиб на фронте. Мать – официантка, повар, продавец. Иванов пережил первую блокадную зиму. Потом эвакуирован в Ташкент. Блокаду он описал в цикле рассказов «Белый город», вошедшем в первый том «Жатва жертв». Есть там сцена, в которой не только воссоздана атмосфера довоенной ленинградской школы, сохранившей привычки и обыкновения гимназии (учителя и ученики обращаются друг к другу на «вы»), но и четко изображено, как вламывается тотальная война и в этот чудом сохранившийся мирок.

«В коридоре Генка миновал группу своих одноклассников.

– Панов! – кто-то из них его окликнул. – Панов, я хочу Вам сказать, мне очень понравилось Ваше сочинение… Там Вы пишете: „Ответим прямо на вопрос, где мы ожидаем увидеть сейчас „лишнего человека“ офицера Печорина и где „великого критика“ Николая Добролюбова? Мы знаем, такие „лишние люди“, как Печорин, в небе, на море, на полях сражений, не зная страха, не жалея крови, сейчас сражаются с врагами Родины. А где Добролюбов? Укрылся где-то в тылу, броней загородился“.

Знаете, Панов, я тоже, когда читал, не понимал, как можно в одну компанию включить Печорина и барича Обломова“.

Зачем теперь об этом говорить, думает Генка. За месяц так много изменилось… Он мог бы спросить Славика – так звал этого мальчика весь класс, – читал ли он „Аэлиту“, но вместо этого, глядя на его осунувшееся лицо со слезящимися от волнения глазами, он думал о другом – неужели перед ним тот толстенький розовощекий мальчик, вечно тянущий руку на каждый вопрос учителя и ничего кроме насмешки у Генки не вызывающий?

В столовой теплее, чем в классе, – надышали… За столом вполголоса ребята обсуждают вопрос: кто из одноклассников сможет, а кто не сможет выжить…

Славик прервал разговор. Запинаясь, с вызовом выкрикнул: „Я не-не… вы-вы-живу!“ – и заплакал. Никто не утешил его. Все ждали, когда он утихнет».

Партизанщина

В 1944 году Иванов вернулся в Ленинград. Учился в ремесленном училище, работал токарем, потом буровым мастером на Кольском полуострове. Вообще, до определенного момента его жизнь – жизнь даже не типичного, а идеального советского писателя, чаемого советской пропагандой. Ремеслуха, завод, Кольский полуостров, армия, журфак, журналистская работа в глубинке. Военно-советская выучка, армейская выправка остались в Борисе Иванове. Среди богемной самиздатской публики он отличался точностью, исполнительностью, немалыми организаторскими способностями. Благодаря этому он и смог дольше всех выпускать самиздатский журнал «Часы», умело общаться с властями предержащими и «органами» и нигде не соскользнуть, не подвести никого из тех, кто ему доверился.

После журфака Борис Иванов работал в Опочке – райцентре Псковской области. Здесь он столкнулся с военным опытом особого рода. Он общался с теми, кто пережил оккупацию, с бывшими партизанами, подпольщиками и теми, кто просто жил «под немцами». Иванов дополнял это общение работой в архивах. Так возникла партизанская повесть «Матвей и Отто». Она была из числа непечатных, непроходимых в советское время. Хотя нормальному человеку сейчас трудно понять, что могло не поглянуться цензуре государства, клявшегося своим интернационализмом, в этой повести?

Впрочем, сейчас многое трудно понять, например: почему человек с ярким писательским и несомненным редакторским, организаторским талантом после удачнейшего дебюта оказался выдавлен в самиздат? Причина известна – составленное и подписанное им письмо в защиту Гинзбурга и Галанскова, посаженных в тюрьму за «Белую книгу» о процессе Синявского и Даниэля.

В том-то и дело, что Борис Иванов был не единственным, кто оказался в конце шестидесятых в самиздате. Он был одним из многих. Наверное, Иванову помогло общение с бывшими подпольщиками и партизанами в Опочке, когда ему самому пришлось вести, по сути, подпольную деятельность в тогдашнем Ленинграде. Ничего подрывного в его деятельности не было. Он просто печатал в журнале «Часы» тех, кого не печатали в журналах и издательствах. Теперь героями его прозы становятся люди андеграундного Питера. Художники, самодеятельные философы, непечатающиеся писатели.

Это – персонажи довлатовских рассказов. Все те, про кого так весело читать у Сергея Довлатова и так жутко, печально, тяжело – у Бориса Иванова. Одни названия второго тома «Невский зимой» чего стоят: «Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец», «Медная лошадь и экскурсовод», «Могильщик из Хайфы». По всем привычным законам бытования искусства сначала должны были появиться трагедии Бориса Иванова, а уж вслед за ними – комедии Довлатова. Но в России вообще, а в Питере в особенности, все немножко наоборот. Недаром здесь работал литературовед, предположивший, что если пародией трагедии является комедия, то, стало быть, художественное произведение, пародирующее комедию, будет… трагедией.

Экзистенциализм

Ученое слово, которое переводится просто – «философия существования». Да и объясняется это слово, в общем, тоже несложно: философия, трактующая жизнь человека как напряженную, неизбывную трагедию. Постижением и изображением этой трагедии занято искусство, если оно – настоящее искусство. Так это или не так, каждый решает сам для себя. Борис Иванов решил. Он и есть стихийный, естественный экзистенциалист.

В самиздатские свои времена он работал шкипером на шаланде, электротехником по лифтам, разумеется – сторожем, конечно – оператором газовых котелен. Он описал интеллигентов, вытесненных за пределы официальности, так же, как описывал блокадных детей и псковских подпольщиков, – с нервной интонацией человека, возмущенного несправедливостью и жестокостью мира, но не дающего себе права впрямую выплеснуть это возмущение.

Его герои действуют в абсолютно безнадежных, отчаянных ситуациях, будь то летчик Чугунов из повести «До свидания, товарищи!» или нищий, глухой художник Корзухин из повести «Ночь длинна и тиха, пастырь режет овец». Слова одного из героев этой повести, с почтительного расстояния наблюдающего за Мастером, кажутся исповеданием веры писателя Бориса Иванова: «Черпать воду решетом: отсеивать диковинные крупицы смысла и черпать дальше, не придавая улову никакого значения. Знать, летишь в пропасть, и при этом застегивать пуговицы и пересчитывать мелочь в карманах. Ни на что не надеяться…»

Ну да, как летчик Чугунов, по тупости начальника оказавшийся без эскадрильи и бросающий свой бомбардировщик на немецкую переправу: «Летчик крепит на штурвале руки, чтобы не отпустить, когда придет большая боль… Для немцев это выглядело так: русский бомбардировщик, который на малой высоте казался непомерно большим, медленно, как в сомнамбулическом сне, приближается к понтонам. Было видно, как от огня эрликонов куски обшивки отлетают от него – машина таяла на глазах. Потом стала заваливаться на крыло, нырнула вниз и врезалась в километре от переправы в берег…»

Иванов Б. И. Сочинения в 2 т.

Т. 1: Жатва жертв. Т. 2: Невский зимой. – М., Новое литературное обозрение, 2009

У партнеров

    «Эксперт Северо-Запад»
    №14 (412) 13 апреля 2009
    Пикалево
    Содержание:
    Труба всей жизни

    Социальная проблема города Пикалево Ленинградской области вряд ли будет урегулирована в ближайшее время из-за трудноразрешимого корпоративного конфликта

    Реклама