Оставить мелодию

• София Станковская

Олег Басилашвили не только замечательный, всеми любимый актер, но и представитель подлинной петербургской интеллигенции, носитель ее почти утраченного духа.

С корреспондентом «Эксперта С-З» Басилашвили встретился после репетиции моноспектакля по мотивам пушкинского «Медного всадника», где в полный рост встает петербургская тема. Неудивительно, что судьба великого города и место в нем «маленького человека» естественным образом стали главной темой беседы.

– Большая часть вашей жизни связана с Петербургом. На ваших глазах город менялся – то маялся провинциальной тоской, то кидался в погоню за мировыми столицами. Как отражались эти перемены на обычных горожанах?

– Впервые я оказался в Ленинграде сразу после войны. Город произвел неизгладимое впечатление стройностью, северной звонкостью, абсолютной непохожестью на другие российские города. Меня всюду сопровождали тени великих – тех, кто создал этот город и насытил его атмосферу. Чувствовался совершенно особый дух, совсем не такой, как в Москве. Другая мелодика, другое мироощущение.

Любое искусство, будь то поэзия, литература, музыка, архитектура, стремится к тому, что неугодно государству, – к полной, абсолютной свободе человеческого духа

Волею судьбы в 1956 году я в Ленинграде начал работать. Жил в театральном общежитии, в «вороньей слободке», но шпиль Петропавловского собора заслонял любые бытовые трудности. Я еще застал атмосферу ленинградских квартир, которая ничуть не напоминала московскую. Если в московских квартирах пахло грибами, пирогами с капустой, кошачьей шерстью, то здесь даже запах был совсем другой: горечь каминной сажи, мастика. Но что угнетало – это вид и речь «новых ленинградцев», тех самых, о которых Зощенко писал в своих рассказах. Но знал я и подлинных петербуржцев – несколько блокадных семей. Несмотря на страдания, на все ужасы, они пронесли через блокаду то, что позволяет ощущать в них подлинных российских интеллигентов петербургского замеса.

– Что за этими словами – «петербургская интеллигентность»?

– Порядочность, человечность, справедливость, отсутствие подлого страха, подлизывания – такие черты свойственны этим людям. Такие люди и сейчас есть, даже среди молодого поколения, но их очень мало. После революции в город хлынула крестьянско-пролетарская масса, по вполне понятным причинам – им надо было как-то зарабатывать, как-то жить, и город постепенно менялся, превращался в полупровинциальный, в областной центр. В населенный пункт. Не зря его называли «музей в понедельник». Красота, а непонятно для кого.

Но я настолько был поглощен своей работой, что об этом мало задумывался. Потому что работал, полагаю, в лучшем театре Советского Союза, в то время руководимом Георгием Товстоноговым. Дорога из дома до театра и обратно уходила на обдумывание того, что было на спектакле или на репетиции, все остальное имело третьестепенное значение.

Восторгаться мелодией

– С какого-то момента все стало бурно меняться. Город с областной судьбой остался в советском прошлом, к власти пришли новые люди, а вы оказались вовлечены в политику.

– Люди остались прежними. Только раньше их сдерживала коммунистическая идеология – пусть и показная, но все-таки сдерживала: страх быть исключенным из партии и лишиться номенклатурных благ. А теперь есть страх потери денег и работы, все остальное людей перестало сдерживать. Поэтому город, на мой взгляд, стал еще более провинциальным, чем раньше.

Попытки превратить Санкт-Петербург в Нью-Йорк посредством строительства бездарных небоскребов – не что иное как глупое провинциальное подражательство. Представьте замечательное село с вишневыми садами, огородами, тихой речкой и туманами – и вдруг из него пытаются делать безликое поселение городского типа. Это бессмысленно! Петербург обладает собственной замечательной архитектурой, и нарушать ее – преступление. Любое новое здание должно подчеркивать и выявлять красоту уже построенного, а не выделяться на его фоне.

Петербург не надо улучшать, его надо сохранять. Возьмите Венецию. Там в центре города жить невозможно: вонь от каналов, стены сырые. Но кто-то живет, кому-то нравится. Не хочешь – выстроен неподалеку нормальный город со всеми удобствами. Почему мы уверены, что у нас есть право менять лицо Петербурга? Мы должны сохранять ту мелодию, которая, к примеру, прозвучала в моей душе, когда я впервые с ним встретился. Сохранять и стараться еще больше выявить ее. Оперу «Борис Годунов» кто написал? Наметки, мелодии – Мусоргского. А кто написал?

– Римский-Корсаков…

– Да, Римский-Корсаков. Но он не писал свое. Преклоняясь перед гением Мусоргского, он старался в своей партитуре поднять, развить, выделить суть его замысла. Понимаете, о чем я?

– Так и в архитектуре? Услышать мелодию и развить?

– Услышать, понять, полюбить эту мелодию, восторгаться ею. У каждого она своя, например Бродский почти нигде не пишет о Дворцовой площади, набережной Мойки, он пишет об Охте, заводских трубах, об окраинах Питера. Блок – это станция Ланская, Озерки. У Достоевского совсем другие места. Образы прошлого нужно ценить и пытаться сделать так, чтобы века не разрушили эти напоминания, а помогли им еще ярче выразиться.

– Живой и динамичный город не может не изменяться.

– Муссолини в Риме решил увековечить себя. В центре Рима улица Корсо выходит на мраморную колоннаду с конями, совершенно гигантскую. Да, это впечатляет, по-своему даже красиво, но зачем это? Перерезан естественный ход Корсо к Форуму, это испортило Рим. Так же и в Москве, если смотреть с Устьинского моста на Кремль. Раньше вид был перекрыт зданием гостиницы «Россия» – спичечной коробкой, раздутой в тысячу раз. Когда ее наконец снесли, открылся Кремль, но теперь за ним построены три бездарнейшие высотки, которые мешают восприятию Ивана Великого, Спасской, Троицкой и Боровицкой башен. Зачем они там?

– Москва переварит и это, все-таки у нее другая физиология.

– Может, и переварит, но должно быть уважение. В Москве волей-неволей восстановили Иверскую часовню, Иверские ворота. А ведь были времена, когда хотели снести Василия Блаженного. Петр Дмитриевич Барановский, царствие ему небесное, спас. Сказал, что если это произойдет, он устроит самосожжение на Красной площади.

– И только сейчас ему воздалось по заслугам.

– Да, только сейчас. Мой дед был архитектором, он рассказывал, что перед сносом церкви, построенной, как утверждают, Дмитрием Донским (она стояла на углу Красной площади, рядом с Историческим музеем), Барановский, будучи почти слепым, с толстенными линзами на глазах, ночью с учениками руками сделал ее обмеры. Благодаря этому остались чертежи, по которым смогли восстановить в первоначальном виде эту замечательную церковь. Вот что такое герой. А во времена моего детства на ее месте устроили кафе, и мы с отцом и матерью как-то ели там мороженое.

Так вот, Барановский сказал: «Если будете сносить Василия Блаженного, что хотите делайте, но я себя сожгу». Его посадили на Лубянку, и каждый раз при встрече с женой первое, что он спрашивал: «Стоит?» – «Стоит». – «Ну, ладно». Сталин оставил ее – понял, что это вещь нужная.

Абсолютные циники

– Это пример того, что может сделать один человек.

– Да, один человек! Огорчает то, что к голосу общественности не прислушиваются. Любой город можно строить, развивать. Но к Петербургу надо относиться с особой осторожностью. Представьте, в Эрмитаже висит картина Рембрандта «Блудный сын». А у меня дома – натюрморт, который я сам написал. Я могу взять кисть и в любой момент свой натюрморт подправить. Искусство от этого не рухнет. А вот «подправить» Рембрандта – это уже преступление! Такое же, как уничтожение в московском Кремле его исторического центра, дабы возвести там коробку Дворца съездов. Такое же, как попытка воткнуть в петербургское небо 400-метровую башню, мотивируя это тем, что известные символы нашего города – ангелы на Петропавловке и на Александрийской колонне, кораблик на Адмиралтействе – устарели и что «город нуждается в новом символе». Помилуйте, заменить символы нашей духовности символом наживы – как можно? Да и художественная ценность башни весьма сомнительна. К тому же во всем мире уже никто не строит небоскребы – немодно.

Не является ли желание быть «как Нью-Йорк» признаком безнадежного провинциализма? Или желания увековечить себя, перед которым меркнет все – понятие о нравственности, порядочность, память о великих зодчих, создавших наш город?

– Новые художники не всегда хотят подражать предшественникам.

– Они не всегда хотят подражать даже самим себе. Помните историю, как в Третьяковской галерее посетитель бросился на картину, где Иван Грозный убивает своего сына, и порезал ее ножом? Немедленно дали задание ее восстановить. Вызвали самого Репина, наскоро заштопали холст, там остались шрамы, и Репин остался в музейном зале на ночь переписывать, закрашивать эти места. Утром Грабарь, директор Третьяковской галереи, пришел в ужас, потому что у Репина был тогда «голубой период» и он всю картину переделал в голубых тонах. Она ничего общего не имела с тем, какой была прежде. От нее ничего не осталось: Репин переписал картину, как ему хотелось.

Имел он на это право? Не уверен: она ведь была частью музейного собрания. Что сделал Грабарь? Взял кисточку и смыл это все, а потом сам записал швы, стараясь сделать так, как было в первоначальном варианте. Потом снова пригласил Репина, спросил: «Ну как?» А тот ответил: вот видите, какая прекрасная реставрация.

Трепетно надо относиться к тому городу, где мы живем. Это не значит, что ничего нельзя трогать. Конечно, в городе миллионы проблем, конечно, дома рушатся, многое надо заменять. Но почему, когда мы обращаемся к Госдуме с просьбой выработать закон о предварительной инженерной, технической, историко-художественной и любой другой экспертизе и только после такой экспертизы давать разрешение на строительство в историческом центре, на подписантов вдруг обрушивается гнев властей города? Вплоть до того, что люди отказываются от своих подписей. Почему? Допустим, с точки зрения властей, люди ошибаются. Но почему они не могут высказать свое мнение? Нет, должны отказаться от своих подписей! Признать, что это неправильно. Сказать, что никогда больше не будут. Почему? Вот это я называю провинциальным отношением.

В последнее время что-то не то происходит и с Москвой. Я побывал недавно на «Золотой Маске». Обычно, когда езжу на спектакли, вокзал – театр – вокзал, и все. А тут целых три свободных дня, много общения, люди интереснейшие. Но ушло то, что называлось Москвой. Ушла та Москва, которая меня воспитывала. Уют московских двориков, переулков, когда двор был почти продолжением квартиры; когда все знали, кто в гостях на пятом, что случилось на четвертом; ходили друг к другу, соль спрашивали; Марья Ивановна, дайте сковородку... Все связи в доме были налажены, а сейчас – везде заборы, ни в один двор не войти, охрана с автоматами, тонированные стекла. А там, где по вечерам звучали патефонные пластинки и раздавалось буханье домино о фанерные столы, теперь нет ничего. И в этом городе люди пытаются жить. Коренным москвичам твердят: Москва – очень дорогой город, и если вам дорого жить в центре, уезжайте в Рязань – там дешево. А Москва – город для богатых. Чтобы такую фразу произнести, надо быть абсолютным циником или пустоголовым человеком.

В спорах рождается истина

– Не готова наша власть работать в условиях диалога?

– В «верхах» вечно сидит ощущение, что «они», то есть мы, не готовы. Готовы побеждать в Великой Отечественной войне, готовы в боях положить сорок миллионов человек, шестьдесят с лишним миллионов человек оставить в лагерях и на лесоповалах, на великих стройках так называемого коммунизма! Это мы готовы. А чтобы народ сам себя проявил – этого власти боятся.

– Боятся того, что люди сами хотят устроить жизнь в своем доме?

– Дайте людям жить нормально! В границах, которые обозначены Конституцией. Эти границы должны были незыблемы и для президента, и для последнего бомжа. Для этого нужно проводить реформу прокуратуры и судебных органов, чтобы они были абсолютно независимы; правоохранительных органов, чтобы, если суд выносит решение, оно неукоснительно выполнялось. А если кто-то пытается суду указывать, как ему себя вести, тот, кто указывает, сам должен подлежать суду. Вернуть честные и свободные выборы. Не чинить препятствий оппозиции – ведь в спорах рождается истина.

– Это касается не только власти, но и всех нас. Мы сами не готовы брать на себя…

– Опять не готовы! Но мы же взяли на себя ответственность в 90-е годы! Мы убрали ту власть, которая довела страну до полного падения, убрали КПСС с ее ЦК и Политбюро, убрали людей, которые не смогли накормить страну, обеспечить нам свободное передвижение – ничего не смогли. Страна лежала в руинах, и только потому, что мы избрали Ельцина и других достойных представителей народа, она начала подниматься с колен. Оживились рынки, магазины наполнились. Кто это сделал? Один Ельцин? Нет, это сделали мы, сказав: все, довольно, давайте жить иначе. Мы же это сделали!

– Поменяли КПСС на олигархов? Есть и такое мнение.

– Мы позволили им прийти. Когда была убрана КПСС и ее руководители отстранены от власти, началось развитие России. И народ решил: теперь все в порядке, Борис Николаевич, давай, а мы отдохнем. А что может сделать один человек без поддержки народа? Один человек или десять?..

– Есть версия на этот счет. Мы – народ – очень отзывчивы, когда слышим то, что называется поступью истории. Когда в воздухе появляется предчувствие каких-то радикальных перемен, мы, забыв все на свете, готовы жизнь положить, чтобы они состоялись. Как только жизнь входит в более или менее спокойное русло, не хотим участвовать ни в чем, кроме своей частной жизни.

– И вот когда не хотим участвовать, мы оставляем один на один с гигантскими проблемами тех людей, на которых возложили власть. А эти люди подчас не могут справиться, они вынуждены идти на компромиссы и уступать часть власти – кому угодно, тем же олигархам. И опять налаживается постепенно та же самая трясина, но только с престижными автомобилями и элитными домами, проститутками, Куршевелем. Мало того, многие стараются эту трясину узаконить и любой человек, выступающий против нее, считается экстремистом. И у людей возникает безразличие. Они машут рукой: все равно толку не будет никакого.

Что, русскому народу нравится жить в антисанитарии? Что, мозги у него иначе устроены, чем у немца или англичанина? Почему наши избы – вот я сейчас езжу по стране, весной все это видно – стоят в сплошной помойке! Деревня, лес вокруг – помойная яма. Бумажки, бутылки, дохлые собаки, все загажено. Избы стоят кривые, заборы покосившиеся! Почему людям сейчас и всегда было на все наплевать? А потому что мы жили в крепостном праве, а до этого – в татаро-монгольском иге. В Европе в это время народ боролся за свои права – за права простых ремесленников, горожан, крестьян. Они хотели жить по-человечески, так же, как феодал, которому они служили. Они добились прав и никогда их не отдадут.

А мы? Один раз попробовали – во что это вылилось? Октябрьская революция? Еще хуже стало, закабалили больше, чем когда было крепостное право. В 1991 году опять попробовали. Вышли на площадь, стряхнули – смотри, действительно открылись кафе, рестораны, наполнились магазины, в театрах показывай, в кино снимай все что хочешь – свобода… И вдруг обнаруживается, что опять наверху сидят люди, которые думают только о своей власти и о том, как положить себе в карман. А мы бессильно опускаем руки. Поэтому и избы кривые, поэтому и крыши дырявые, поэтому никому в многомиллионной деревенской стране не приходит в голову поставить в избе унитаз. Все серят в дырку на огороде, и вьюга заметает им в задницу. Почему немцы не так живут?

– Вы знаете ответ?

– Мы совершаем революции, а затем отходим в сторону, отдыхаем. Возлагаем всю ответственность на новую власть. А ведь гигантская ответственность лежит на интеллигенции, на работниках культуры. Посмотрите, что происходит на нашем телевидении. Целый ряд передач, на мой взгляд, существует только для того, чтобы превращать нормальных людей в стадо гогочущих идиотов. Постепенно это получается. Стадом гогочущих и беспрерывно аплодирующих людей очень легко управлять. Главное – не думайте ни о чем. Смейтесь! Смотри, он штаны снял! Ха-ха! А этот юбку надел. Смешно! Вот и все, и никаких мыслей. Жванецкий как-то сказал: «Есть очень хороший тест. Я говорю фразу „старушка упала“, и зал смеется. Но одни смеются, потому что старушка, а другие – потому что упала. Пожалеть ее никому в голову не приходит».

Художник должен бороться

– Когда-то в легендарном спектакле «Мольер» вы играли Людовика ХIV, а Юрский – Мольера. Удивительно показаны такие непростые и в то же время очень близкие, зависимые отношения художника и власти. Возможно, Булгаков очень многое заимствовал из ситуации, в которой сам оказался. Известно, что он писал письма Сталину и у них был телефонный разговор. Судьба зависела от решения первого лица. Эти отношения между верховным правителем и художником, без промежуточных инстанций, полезны или губительны для искусства, для художника?

– Пушкин говорил: «Беда стране, где плут иль лжец одни приближены к престолу, а небом избранный певец стоит, понизив очи долу». Наверное, это так. Ведь Пушкин все время рвался, желал быть советником, наперсником царя. И мог бы им быть. Но неизвестно, был бы Пушкин Пушкиным, оказавшись близким к царю. Это очень сложное дело. Жуковский, который был воспитателем царских детей, – великий поэт, замечательный, но не Пушкин.

Смотрите: Маяковский был очень значительным поэтом, я считаю, он гениальный поэт – гений ХХ века, несомненно. Его произведения, особенно в ранние годы, безусловно говорят о его гениальности, и я никого не могу поставить рядом с ним, даже Пастернака, я уж не говорю о Есенине. Маяковский считал необходимым всячески поддерживать революционную власть и, в общем, был рядом с властью. Бичевал кулаков, жуликов, мещан, спекулянтов, для того чтобы построить новое государство. Возьмите хотя бы его стихи об энкэвэдэшниках, которые ходят с пистолетами, стреляют по пням и щепки летят: это, как ему казалось, попытка прогрессивной организации НКВД бороться с внутренними врагами.

И чем кончилось это все для Маяковского? Пулей в сердце. Он понял, что угробил свой гений, отобрал у самого себя то, что дано ему богом. Анненков сказал ему в Ницце: «Если вы хотите остаться поэтом, вы не должны возвращаться в Советский Союз». На что Маяковский сказал: «А я уже и не поэт, я чиновник». И заплакал. Он понял, что совершил преступление перед народом и перед самим собой, потому что близок к этой власти. Не могу сказать «неправой власти» – сама попытка благородная, но во что она превратилась! А все эти личные истории, мне кажется, – попытка зацепиться за жизнь. И Полонская, и Яковлева – это попытки быть рядом с кем-то, чтобы не дать себе уйти на тот свет. Но он не выдержал. Вот вам человек рядом с властью.

Мольер стал бы Мольером, если бы был советником короля? Нет. Волей-неволей любое искусство, будь то поэзия, литература, музыка, архитектура, стремится к тому, что неугодно государству, – к полной, абсолютной свободе человеческого духа. В любом государстве свобода всегда ограничивается государственными потребностями. Так будет в самом супердемократическом государстве. Мне кажется, что художник, даже если он находится на стороне существующей власти или просто приветствует ее начинания и действия, все равно должен видеть в этой власти тот ее фрагмент, который ради благих целей позволяет себе несправедливости. И против этого художник должен бороться. Это происходит не от сознания того, что «я должен», просто от интуитивного ощущения отсутствия кислорода.

– А если стать по другую сторону? Умная власть должна считать большой удачей для себя, если ей удалось приблизить к себе большого, подлинного художника. И вообще все по-настоящему ценное.

– А когда власть считает, что ей это удалось? Мне кажется, никогда. Разве Сталин считал, что ему удалось создать такое государство, о котором он мечтал? Думаю, нет. Вот, странные вещи. Я в День Победы 9 мая 1945 года был в Москве на Красной площади. Туда миллионы москвичей пришли, естественно. Обнимались, пели, плакали – вокруг Кремля стояла гигантская черная толпа. Черная, потому что все ткани тогда были темные, немаркие, чтобы можно было долго носить перелицованное пальто или костюм. И у всех людей в этой толпе была одна мысль – о том, что выйдет Сталин: за кремлевской стеной откроется окно или он на Мавзолее появится – на минутку придет, помашет рукой и уйдет. Все ждали, что выйдет Сталин. А он не вышел. Ведь, казалось бы, такое торжество, такая победа, над таким страшным врагом. Мы победили, он победил – светоч всех наших побед. И ведь полно было осведомителей в этой толпе, понятно было, какие настроения. Почему не вышел?

– Не хотел сокращать дистанцию между толпой и небожителем?

– Не знаю. Что-то не удалось ему.

– Неужели не чувствовал себя победителем?

– Думаю, нет. Если рассуждать с позиции, что он готовил войну, планировал начать ее первым и дойти до Атлантики, а Гитлер его опередил, обезглавил армию, уничтожил авиацию и наши побежали в ужасе, потому что не были готовы к нападению. Пришлось долгих четыре кровавых года бороться – сначала выгнать их с нашей территории и потом дойти до Берлина, чтобы там уткнуться в американцев. Так что его план был нарушен, я так думаю. Поэтому до конца он не был счастлив. Но я бы на его месте вышел. Хоть на секунду появись – что тебе стоит? Думаю, он чувствовал, что проиграл, хотя и победил. И был несчастлив. А народ был счастлив и ликовал. Потому что это была его победа.

Санкт-Петербург

Фото: Сергей Ионов

• Начался прием работ на конкурс молодого искусства Termin
• В Москве стартовало шоу Zarkana знаменитого Cirque du Soleil
• В рамках проекта «Тen» опубликованы работы студии Graphic Travelling