Идеального читателя нет

• София Станковская

Лауреат Нобелевской премии по литературе 2006 года выдающийся турецкий писатель Орхан Памук в течение трех дней был гостем Санкт-Петербурга. Визит приурочен к выходу на русском языке его последнего романа «Музей невинности». Программа пребывания романиста в Северной столице не ограничилась традиционной в таких случаях автограф-сессией. В Институте русской литературы Российской академии наук Орхан Памук выступил с открытой лекцией, познакомился с экспозицией литературного музея, коллекциями рукописного отдела и даже поднялся на смотровую площадку на башне Пушкинского дома, чтобы полюбоваться панорамой города, после чего отправился на прогулку по Петербургу Достоевского.

В разговоре с корреспондентом «Эксперта С-З», состоявшемся на следующий день после лекции в Пушкинском доме, писатель постоянно возвращался к ее темам и образам.

Внутри романа

– Музейная тема стала сквозной во время вашего визита в Петербург. Вы представляли «Музей невинности». По вашим словам, этот роман-воспоминание, роман-каталог предваряет открытие настоящего, «вещественного» музея, который вы создаете в Стамбуле. Ваша лекция прошла в музейных стенах. Экспонаты Пушкинского дома, как мне показалось, воодушевили вас больше, чем общение с читателями, несмотря на их неподдельный энтузиазм. Вы чувствуете связь с прошлым, но не верите в современного читателя?

– Меня часто спрашивают, каким я представляю идеального читателя. Идеального читателя нет. Автор вообще не вправе рассчитывать на полное, точное, абсолютное понимание. Бывает, я сам себя не очень понимаю или забываю, что хотел сказать. Мой читатель уже живет внутри романа, имплицирован в его ткань.

– Вы говорили о чувственных связях человека с вещами. Мне показалось, что, когда вы смотрели на рукописи русских классиков в Пушкинском доме, эта связь получила материальное воплощение...

– Связи такой не было, но когда я смотрел на рукописи, то представил себе, что мы пишем, в общем-то, одним способом. Я, как и они, пишу от руки, не пользуюсь компьютером. Рукописи Достоевского очень запутанные, непонятные, как лабиринт, а у Толстого – ровные, аккуратные, закругленные. Его почерк выглядит как почерк счастливого человека, который хорошо поужинал, а у Достоевского рукописи обнажают его внутренние проблемы – видно, что у него внутри бушуют демоны.

– По вашим рукописям можно судить о вашем душевном состоянии?

– Этими писателями я восхищаюсь, но мне не приходило в голову или, вернее, несколько страшновато думать, что я могу перейти в такое же состояние, что обо мне можно будет судить по рукописям.

– Совместимы ли ценности, о которых вы пишете, с абстракциями иного рода – не вполне материальными, но очень могущественными: фондовыми индексами, рейтингами, валютными курсами?

– Не вижу здесь никакой проблемы. Кафка работал в страховой компании, и это не мешало ему писать прекрасные книги. Люди, которые читают спортивные страницы газеты или просматривают деловые сводки, вряд ли интересуются литературой, но я не ставлю своей целью бегать за ними, искать их внимания. Литературная пропаганда не является моей целью. Жизнь настолько коротка, что не стоит этим заниматься. Конечно, было бы прекрасно, если бы они читали, но они и без этого делают свою работу в банках и страховых компаниях.

Толстой не убивал Анну Каренину

– Толстого считают едва ли не единственным писателем, который в равной мере понимал мужчин и женщин…

– Вообще, это невозможно, но давайте сделаем вид, что так оно и было.

– Ваш роман «Снег» проникнут болью за девушек в заснеженном Карсе – безысходность и грубое давление толкали их на самоубийство. В вашем последнем романе тоже обозначена женская проблема – «гнет невинности». Но все равно, мне кажется, персонажи-мужчины оттесняют женщин в ваших романах на второй план.

– Не согласен. И не надо спрашивать, проявляется ли в этом состояние турецкого общества с его традиционализмом. Здесь никаких оценок я давать не буду.

– Я хотела спросить о другом. Очень жаль героиню вашего последнего романа. Почему вы не оставили ей шанса?

– С самого начала я знал, что она умрет, но не знал, как именно. Затем стало ясно, что это будет автокатастрофа. Я готовлю читателя к ее смерти за пятьсот страниц до того, как это случится. Толстой в своем романе убивает Анну Каренину еще более жестоким образом, чем я – свою Фюсун. Но он не убивал Анну! История убила ее. Я не убивал Фюсун. Ее убило дорожное происшествие. Ее убила логика книги.

– Вы намечаете движение романа как путь из точки в точку. Откуда и куда движется сегодняшняя литература?

– В разных морях сейчас много кораблей, которые вышли из разных портов. За всеми сразу наблюдать очень сложно – мировой океан наполнен самыми разными парусами. Европейские писатели постепенно теряют свое самосознание. Мировая литература обогащается, пополняется различными опытами. В таких странах, как Индия, Китай, Россия, нужна большая свобода слова.

– Где концентрируется новая литературная энергия – на востоке, на юге? В местах цивилизационных разломов?

– В бедных маленьких странах всегда создавали литературу с оглядкой на Запад. Зарубежные модели иногда помогают, но могут и не работать. Самое большое творчество заключается в том, чтобы придумать что-то свое.