История одной любви

Никита Елисеев

История на то и история, чтобы какая-нибудь извилистая тропинка становилась торным путем, магистралью, а оживленная магистраль оказывалась заброшенной и пустынной

История одной любви Современное искусство

Не всегда понимают, что значит знаменитая строчка Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны…». Она, как и все это стихотворение, не так уж ругательна, разоблачительна. Она амбивалентна, двойственна и очень точно характеризует состояние интеллигенции в пору тоталитарной диктатуры. Может, это не так уж и плохо в какие-то моменты истории – не чуять страны? Может быть, в этом есть своеобразное мужество? Мужество эскапизма. Отвага бегства.

Выставочка

В Музее Ахматовой открылась выставка. Даже не выставка – выставочка. Маленькая – чтобы разместить все экспонаты, хватило одной комнатки, этакого предбанника перед входом в большой зал для презентаций. Но, знаете ли, как бывают тонкие книжечки «томов премногих тяжелей», так бывают и выставочки, которые попадают в точку. Точные и точечные. Выставка, посвященная выходу в свет альбомов Ольги Гильдебрандт-Арбениной и Юрия Юркуна, которого артистка и художница Гильдебрандт-Арбенина любила всю свою долгую жизнь. После ареста любимого человека в 1938 году сберегла все его рисунки, коллекции – все то, что ей удалось спрятать от НКВД. Роман Юрия Юркуна «Туман за решеткой» исчез в архивах тайной полиции, а вот рисунки остались.

Его графика была передана душеприказчиком Ольги Гильдебрандт-Арбениной художником Рюриком Поповым ахматовскому музею. Вслед за факсимильным изданием альбома Ольги Гильдебрандт выйдет в свет и альбом графики Юрия Юркуна. Они оба, Юркун и Гильдебрандт, пришли в советское время из поры, прозванной Серебряным веком. Она была артисткой, художницей, а он… в общем-то, никем не был. Красивый литовский парень Юозас Юркунас, в Российской Империи прозванный Юрием Юркуном. Он так и подписывал свои рассказы, повести и свой единственный роман «Шведские перчатки» – Юрий Юркун. Его любовник (из песни слова не выкинешь) поэт Михаил Кузмин называл его Дорианом. Значит, было в нем что-то от английского безжалостного вечного юноши. Вместе с Ольгой Гильдебрандт он стал участником последнего художественного объединения в Советской России – группы художников «13».

Потом живописцев и графиков проглотил Союз художников, непроглоченными остались талантливые дилетанты вроде Юркуна и Гильдебрандт. В другое время Юркун мог бы стать модельером, историком моды, телеведущим или каким-нибудь перфомансистом, наверняка сделал бы неплохую карьеру, потому как история на то и история, чтобы какая-нибудь извилистая тропинка становилась торным путем, магистралью, а оживленная магистраль оказывалась заброшенной и пустынной…

Но что было ему делать во времени, которое отсекало любые тропки, оставляя право на существование одной только магистрали? Что ему было делать в ту пору, о которой он сам мог бы сказать словами современного поэта Дмитрия Быкова: «Мне попросту внятно отсутствие вкуса в титанах, что рубят сплеча, в угрюмых эпохах цемента и бруса, надсада, гудка, молотка, кирпича…» Что ему было делать в такую эпоху? Нечего…

Та, в кого влюблялись

А Юркун ничего и не делал. Писал странные рассказы в стол, то есть в никуда; рисовал красивые картинки с изящно одетыми или вовсе неодетыми длинноногими красавицами (такой, видите ли, переходный этап между светской дамой и фотомоделью); собирал вырезки из модных чудом залетевших к нему зарубежных журналов; собирал друзей – таких же, как он, обломков Серебряного века. Друзья читали свои стихи и рассказы. Кое-какие из этих рассказов и стихов они записывали в альбом Ольги Гильдебрандт-Арбениной.

Он жил в одной квартире с Гильдебрандт-Арбениной и Михаилом Кузминым, когда-то – одним из самых известных поэтов и прозаиков дореволюционной России, а в те времена – полубезработным литератором, перебивающимся случайными заработками. Потом Кузмин умер, потом арестовали Юркуна. Гильдебрандт-Арбенина осталась одна. Она была красива, в нее влюблялись и посвящали ей стихи великие поэты Мандельштам и Гумилев, а любила она одного только Юркуна.

Она прожила долгую жизнь и умерла в 1980 году. Была обаятельна и не приспособлена к жизни, всегда находился кто-то, кто опекал ее. В последние годы жизни ей помогал художник Рюрик Попов. Ему она и завещала свои картины и дневники, рисунки Юркуна, его коллекцию, свой альбом. Прописана Гильдебрандт была на Таврической улице в Петербурге, но редко жила в своей коммунальной квартире, поскольку боялась вечно пьяного, свирепого и драчливого соседа-шофера. Она жила у подруги Юлии Полаймо в квартире, расположенной в арке, ведущей к собору Святой Екатерины на Невском.

Юлия Казимировна была родственницей последнего в советское время настоятеля этого собора. Настоятеля расстреляли, ее сослали. В 1956 году вернулась. Это была маленькая, суровая горбатая женщина, души не чаявшая в своей подруге. Однажды она поколотила соседку, посмевшую обидеть Ольгу Николаевну. Раз в неделю подруги отправлялись ночевать на Таврическую, чтобы Гильдебрандт не выписали из квартиры. Сосед побаивался литовской горбуньи и по крайней мере не бил жену и детей, а только пел песни.

На выставке, посвященной выходу в свет альбома Гильдебрандт-Арбениной, в который записывали свои стихи и рассказы Бенедикт Лифшиц, Андрей Егунов, Михаил Кузмин, Эрих Голлербах; на выставке, где по стенам развешаны изящные акварели ее любимого, а на стендах лежат его вырезки из модных журналов, есть один экспонат, бьющий прямо по сердцу, под дых души. Такое невыносимое бабье несчастье и счастье в этом экспонате, что стоит его назвать. Это последняя запись в дневнике Ольги Гильдебрандт: «Юрочка вернется. Он жив. Я знаю…» И вырванная из отрывного календаря страничка со стихотворением Симонова «Жди меня».

Юрий Юркун. «Дурная компания».

Выставка графики

Статьи на тему: «Современное искусство»