Сила и правила обращения с ней [ 9 ]

Путин не ищет себе должности после мая 2008 года. Его задача — формализовать созданный им самим режим, выстроив архитектуру мировой державы

Фото: Итар-Тасс

Виктор Зубков, пожилой скучновато-рассудительный человек с выслугой за возрастной потолок, утвержден премьером России и формирует правительство. Пресса полна заголовков, от которых лет десять назад сладко щемило бы сердце технолога: «Путин открывает проект “Выборы”», «Путин дал старт операции “Преемник”»… Но сегодня не хочется смаковать проекты и комбинации. Время развернуть политику от многоходовых интриг к ее неминуемым задачам, которые либо решаются, либо нет. Большинство этих задач связаны с управлением силой, ее применением либо сдерживанием — внутри и вне страны. То есть они заключены в треугольник Путин—избиратели—исполнительная власть.

1.

Формально Кремль играет дебют давно известный. С момента утверждения кабинета Фрадкова все говорили о том, что ему должно пасть к выборам. А с назначения первым вице-премьером Дмитрия Медведева и вслед Сергея Иванова в пару дни падения кабинета регулярно объявляли по календарю. Ну вот, кабинет пал.

Сама модель правительства Фрадков—Иванов—Медведев — внедрение двух сильных «вице» в чуждое им правительство с переподчинением президенту — памятная всем композиция. Десять лет тому назад она называлась «кабинет молодых реформаторов». И тоже несла в себе демонстрацию стратегии будущего президентства. Но тут и первое отличие. Тогда под Немцова и Чубайса аппарат Белого дома перестраивали в предвыборный штаб, а премьер-тяжеловес Виктор Черномырдин торопливо выгораживал оставленное ему аппаратное поле от наглецов-реформаторов, в свою очередь изготавливаясь к выборам в президенты — себя самого. И хотя из всей затеи ничего не вышло, ни у старого, ни у двух молодых, предвыборный апгрейд правительства продолжался и после, при всех следующих премьерах — вплоть до премьера Владимира Путина включительно. Проектная стратегия закачивалась из Кремля, но именно Белый дом трясло и глючило. Правительство в России вернулось к своим обязанностям никак не раньше, чем сильный премьер стал-таки президентом — к лету 2000 года.

Так вот, Путин категорически не желает ремейка избирательного проекта на Краснопресненской набережной. Об этом более чем прозрачно заявил в поездке по Чувашии, нарочито привязанной к судным дням Михаила Фрадкова: предвыборный генштаб остается в Кремле. Исполнительная власть останется исполнительной, а не «спецпроектной».

Тому, кстати, были предвестья. Уже в 2005 году, при назначении Дмитрия Медведева первым вице-премьером, Путин не дал штабу национальных проектов откочевать в Белый дом (что неминуемо преобразовало проекты из национальных в чисто электоральные). Та же странность повторилась и после назначения Сергея Иванова: генерация нано— и других корпораций никак не затронула структуру правительства, вынеся многомиллиардную активность фактически за его рамки.

2.

Назначение Виктора Зубкова премьером, к великому огорчению обеих «вице-премьерских» партий, уже начавших было осенние маневры в аппарате правительства, обнаружило фикцию на месте великой и страшной проблемы «преемника Путина».

Сценарий ухода Ельцина был в принципе сценарием «Вся моя власть — в твои руки». Это и получило имя сценария «Преемник». Возможно ли такое сегодня? Нет, потому что объем власти неизмеримо вырос, а структура ее усложнилась. Путин правит другим государством с другим обзором ресурсов — и рисков. И структура реальной власти в нем плохо отвечает структуре правительства. Но за три с половиной года работы предельно рыхлого якобы правительства под управлением якобы технического премьера из России выросла совсем другая страна. В 2004 год Россия вошла слабым постсоветским государством, правда, с неплохим ростом и сильным президентом. Постбеловежская инерция диктовала русской политике движение в общем и целом в русле американской — с редкими взбрыками, чего не стоит переоценивать. В 2007 году, хотим того или нет, мы — другая Россия, стабильное мировое государство с силами, вышедшими за национальные рамки. Американская глобальная экспансия, надорванная в Ираке, став еще безумнее, продолжает натиск на мировой порядок. Но в лице политики России она уже наткнулась на новые обстоятельства, которые Путин именует «элементами политики сдерживания».

Верховная власть России сегодня, даже организованная весьма неформально, превышает масштабами не только ельцинскую власть. Она превзошла и реальную власть президента Путина начала второго президентства и продолжает расти. Она становится глобальным фактором. Глобальную власть — не передают в одни руки.

3.

Кадровая логика Путина — сильно переоцененная тайна. Собрав и выстроив в колонку его назначения последних лет и добавив к ним колонку «неотставляемых», несложно выявить контуры путинского кадрового резерва — отнюдь не столь скудного, как приписывали. Одураченным политологам с их рефреном «короткой кадровой скамейки Путина» стоит проделать работу, вообще-то, обязательную — и не поленившись составить список из полусотни фигур, они непременно нашли бы там Виктора Зубкова. Кстати, Владимир Прибыловский, усидчивый привратник нашей политики, называл Зубкова еще несколько лет назад.

Но можно пойти и более простым путем — просто выслушивая Путина, особенно там, где он уточняет собственные приоритеты. В течение одного этого лета он не менее чем дважды заявлял, что на смену старорусской паре-беде, дуракам да дорогам, грядет новая пара — коррупция и некомпетентность (на встрече с «Нашими» коррупцию он обозвал даже красочнее — «мздоимство»). Собственно, если приоритеты таковы, то они говорят о выстраивании бюрократической нормы. И незамаранный, немздоимный, в карьерном росте ни разу не превысивший уровня своей компетентности Виктор Зубков именно в бюрократическом смысле глубоко нормален.

Отключить исполнительную власть на выборы аж до следующего лета новая мировая Россия не может себе позволить. Разумеется, Виктор Зубков может стать кандидатом — человек, не могущий быть президентом России, не может рассматриваться и как ее премьер. Но не для того его сделали премьером. Его задача — быть формальным главой исполнительной российской власти, а следовательно, и многомиллионного служилого сообщества: функционером России номер один.

4.

Итак, запущено и идет преобразование системы власти, становящейся глобально действенной властью — властью, актуальной далеко за пределами русских границ. И лидер ее, Путин, заявил о своем — окончательном? — весьма непопулярном решении как о намерении, подчинившись Конституции, покинуть Кремль в 2008 году. Если решение будет реализовано, мы оказываемся фактически в условиях нового политического режима. Но не странно ли ведет себя Путин, так ощутимо сдвигая центр тяжести своих действий вовне страны?

Суматошная мировая активность президента в этом году — в условиях важнейшей избирательной кампании. От речи в Мюнхене (стратегический характер которой прояснился со временем) до моратория на ДОВСЕ, полетов стратегической авиации, испытания вакуумной бомбы и ударов в другие, еще более неприятные для Америки и лично для президента Буша темы независимости Косово и Ирана. Слово «противостояние» превратилось в обычное западное определение русской политики. «Россия бросает вызов», «Кремль противостоит», «Россия не совладала с унижением из-за…», «Москва наверстывает упущенное на мировой арене» — вот обычные формулы для наших международных мотивов.

Тем не менее надо ответить на вопрос: как именно мы «справляемся с унижением»? И как это мы «противостоим» державе, которая тратит на оборону плюс на войну в Ираке 600 миллиардов в год? Но главное — как это все соотнести с обычным здравомыслием Путина, избегающим создания более одного смертельного врага за один раз?

Управление силами и ресурсами глобального уровня — это труднейшая, но совершенно актуальная задача российского служилого и политического сообщества. Эту же задачу, разумеется, при иных масштабах ресурсов решает и американская правящая элита, оказавшаяся благодаря Бушу в опасном и для себя, и для всего мира переплете. Процесс выработки военной и внешней политики в России — в этом не должно быть сомнения — подвержен всем тем же соблазнам и рискам, что и в США. Тем не менее в глобальном мире у мировых сил есть и глобальные миссии, формулируют их или нет. И все ясней, что миссия России — не та, которую мы сами придумали. А та, в которой нас приветствуют, ждут или, как говорит Путин, где «Россия востребована в качестве независимой нации». Вот эту востребованность следует рассмотреть, определив ее цель.

5.

Дело в том, что Путин в последние полгода не вносит новации. Напротив, его политика означает разворот России от «уникально-российской позиции стратегических союзов со всеми силами» в сторону политики, реально востребованной мировым сообществом. Путин движется именно туда и делает именно то, чего ждет от него большая часть мирового сообщества — которое никогда не скажет этого вслух.

Рассмотрим ту мировую роль, которую сегодня не может играть никто, кроме России, и в которой Россия может быть признана и востребована, — это роль силы, сдерживающей Америку, прежде всего навязывание американской модели современности как единственно возможной. Помимо прочего, это еще и моральная роль, сегодня сфокусированная на фигуре Владимира Путина.

Если угодно, Путин нашел уникальную нишу невысказанного «мирового спроса» на определенную политику — и двинулся прямиком в эту нишу. Действия России в этой области молчаливо поддержаны большинством человечества, не исключая его западной части. Политика Путина сегодня, как ни странно, и здесь является политикой большинства.

6.

Политика сдерживания впервые применена американцами против СССР, но это не значит, что ее концепция неверна и не может быть обращена против самих американцев. Джордж Кеннан был выдающимся патриотом Америки, но он никогда не был ни врагом России, ни сторонником ее разрушения. Сдерживание — это политика, обращенная против страны, группы стран или иной силы, которая вышла либо намерена выйти из суверенных берегов, ставя под удар мировую систему в целом. В конце Второй мировой войны такой силой, увы, был сталинский СССР. Но сегодня это Америка.

Рассматривая мировую сцену, трудно обнаружить на ней что-либо аналогичное сталинскому триумфализму конца 40−х годов, кроме бушистских США. Это страна, вышедшая из берегов, упраздняя всякую возможность выстроить мировой порядок, который не был бы продолжением американских фантазий о мире. Поэтому объективно предметом сдерживания могут быть только США, точнее, их политика «глобальной незаменимости». Отсюда глобальная конъюнктура — спрос на факторы сдерживания Америки. Что, в свою очередь, создает уникальную, вовсе не вечную роль для России — роль силы сдерживания односторонней политики США.

Мы видим упорство Америки в ее натиске на систему современного мира. В то же время это не злое упорство, хотя оно глубоко укоренено в структуре американской истории и цивилизации. Противостоять США можно, лишь опираясь на их же ценности и идеалы — как и они совершенно правомерно опирались на советский идеализм в сдерживании СССР. Это не быстрая игра. Противостояние? Нет. Ограничивать, а не разрушать. Добиваясь удорожания любых американских действий, разрушающих мировые балансы, корректировать политику США, возвращая ее к норме национальных интересов.

Дополнительные риски возникают вследствие того, что разработка политики относительно недавно стала гласным процессом, и процедура ее до сих пор не описана и не ясна самим разработчикам. Проблема не лично в Путине. Он-то умеет справляться с последствиями своей политики и не раз это доказывал. В таких делах и личная удача не последнее дело; в конце концов, Путин еще и счастливчик. Но справится ли формируемая команда лидеров будущего режима с внешнеполитическими последствиями личной, авторской политики Путина?

7.

Напоследок надо указать на еще одну путаницу: неформальную организацию власти вокруг сверхпопулярного президента Путина обычно смешивают с его же, Путина, неформальным влиянием — харизмой, или моральной soft power. Если первая подлежит конверсии и институциональному распределению, то вторая принадлежит Путину безраздельно, как политической личности. И крайне опасно, если задача институционализации первой будет подменена (кем-то, не Путиным!) попыткой перехвата второй, например по модели «Сталин — это Ленин сегодня». А ничем иным и не мог бы стать проект «Преемник», который недаром усиленно навязывается сегодня людьми, ориентированными на иностранные интересы.

Легко заметить, что мифологична и донельзя персонализована сама проблема «Путин», превращенная в пересуды о том, ну как же ему вернуться?! Но даже вернувшись в президенты энный раз, Путин не вернет нам эту навсегда заканчивающуюся эпоху. Завершающуюся нами, в нас и с нашей помощью. В то же время эпоха породила результат мирового уровня и новые задачи, вытекающие из этого результата. Путин не ищет должности для себя после мая 2008 года — в отличие от членов фрадковского кабинета. Он озабочен этой бытовой проблемой куда меньше, чем Герман Греф в эти дни.

Россию буквально распирает объемом полномочий, собранным по ходу централизации в Кремле; и ресурсы, и инструменты этого могущества продолжают накапливаться — финансовые, внутриполитические, мировые. Отсюда реальной и непростой для Путина проблемой становится распределение полномочий для управления могуществом, выходящим за национальные рамки. Правильно распределяя колоссальную нагрузку сил между людьми и институтами, Путин не может буквально разыграть электоральную схему конца 90−х — схему «кандидат—премьер». Верхушка русской власти организована вокруг личности Путина, то есть небюрократично и неформально. В таком виде она не сумеет совладать с глобальными миссиями. Поэтому одна из ближайших задач Путина — формализовать собственный режим, одновременно «политизировав» его — то есть политически очертив и назвав свое новое место в нем. Это задача выстраивания архитектуры мировой державы.