Смутный объект борьбы

Николай Силаев, редактор отдела политики журнала «Эксперт».

Николай Силаев

«Бандподполье и его иностранные спонсоры» — за последние десять лет формулировка стала чеканной. Больше нам ничего не объясняют. Рамзан Кадыров задержал Рустема Махаури. Никто не комментирует, например, имеет ли задержанный какое-то отношение к братьям Махаури, известным еще в конце 90−х похищениями людей в Чечне. Никто не даст гарантии, что его задержание обеспечит хотя бы короткий мир в Ингушетии. Уже много лет боевиков «осталось несколько десятков», многих их вожаков убивали и ранили по нескольку раз. Лицо врага стерто до полной неразличимости.

Целью второй чеченской кампании была объявлена борьба с терроризмом. Политолог Сергей Маркедонов отмечал, что здесь были перепутаны цели и средства. Вовсе не любовь к тротилу заставляла боевиков совершать теракты, террор был лишь инструментом в руках определенной политической силы — чеченских сепаратистов и радикальных исламистов.

Сепаратизм с тех пор побежден. После гибели президента Ичкерии Аслана Масхадова на Кавказе нет фигур, которые могли бы вновь сделать сепаратистов реальной политической силой. Преемник Масхадова Доку Умаров, людей которого сейчас отлавливают на административной границе Чечни и Ингушетии, официально «закрыл» ичкерийский проект, объявив, что будет бороться за создание исламского государства на Кавказе. Для российских граждан остается открытым вопрос, готовы ли исламисты в Дагестане, Ингушетии, Кабардино-Балкарии принять его верховенство. Враг решительным образом изменился, но это никак не отразилось на российской официальной стратегии борьбы с ним.

Называя «бандподполье» главной проблемой Северного Кавказа, мы автоматически делаем еще несколько допущений. Во-первых, что все прочие проблемы — коррупция, неэффективное государственное управление, бедность — важны постольку, поскольку мешают решить главную. Во-вторых, что сила должна оставаться ключевым средством управления Кавказом и дальше. В-третьих, что сомнительные методы работы силовых структур терпимы, поскольку «иначе никак». Список можно продолжить.

Акценты ведь можно и переставить — хотя бы и в порядке мысленного эксперимента. Все ли обстрелы и подрывы на Северном Кавказе совершаются во имя неких политических целей? По-видимому, нет. Тогда резонно спросить, что заставляет верхушку северокавказских республик постоянно прибегать к насилию как средству конкурентной борьбы. Национальная специфика, сравнительно низкие издержки или политическая культура?

Способны ли те, кого называют «бандподпольем», по-настоящему дестабилизировать ситуацию на Кавказе? Похоже, что нет. И сепаратизм, и радикальный исламизм провалились как политические проекты — независимое исламское государство вряд ли удастся построить в обозримом будущем. Тогда, возможно, сами трагические события в северокавказских республиках не столь опасны, сколь их публичные интерпретации — когда в ответ на очередной взрыв звучат призывы либо вернуть регион к ситуации 90−х годов (несостоявшееся возвращение Руслана Аушева к власти в Ингушетии), либо распространить режим Рамзана Кадырова на соседние с Чечней республики.

После президентских выборов прошлого года политика федеральных властей утратила прежнюю монолитность. «Либеральные сигналы» Дмитрия Медведева, бесконечные слухи о трениях между ним и Владимиром Путиным, непривычная легкость в замене региональных лидеров, наметившаяся осенью прошлого и весной нынешнего года, — все это создает у многих ощущение некоего зазора в верхах, который можно заполнить своими политическими проектами. Насколько это ощущение отражает реальность — не важно, оно уже стало политическим фактором. Это делает более рискованными публичные политические эксперименты на кавказской почве.

За многолетним ожиданием «большого взрыва» на Северном Кавказе мы почти не замечаем все быстрее идущий там распад всех сложных социальных структур. Сельский образ жизни вытесняет городской, образованные люди покидают регион, производительный труд уступает место бесконечным «распилам», сила вытесняет право. Нечто подобное последние тридцать лет происходило в Афганистане — результат известен. В одной лишь Кабардино-Балкарии приток денег из Москвы был направлен в крупные инвестиционные проекты. В остальных республиках дотации были просто проедены, то есть, в конечном счете, стали катализатором реакции распада.

Аномально высокий уровень насилия, рискованные политические интерпретации терактов, «афганизация» — может быть, с этим, а не с «бандподпольем» следует бороться на Кавказе?