Сами вы не местные [ 15 ]

Федор Лобанов, автор «Русский репортер»
Игорь Найденов, корреспондент отдела «Репортаж» журнала «Русский репортер»
Анна Рудницкая, спец.корреспондент отдела «Репортаж» журнала «Русский репортер»

Равные возможности для граждан — жить, работать или вести бизнес в любом регионе страны — одно из главных условий экономического роста. Такая свобода существует у нас лишь со многими оговорками. Оборона Центральной России от нерусских россиян — явление давно обсуждаемое. В той же Москве городские власти упорно сохраняют режим регистрации для приезжих. Но экономическое развитие неизбежно заставляет русские регионы России открываться. Сейчас на первый план выходит проблема закрытости национальных республик. Клановый национализм и феодальная местечковость — бомба, заложенная под единство России

Северная Осетия:  русский форпост без русских?

Если бы императрице Екатерине II, по повелению которой граф Павел Потемкин основал в 1784 году крепость Владикавказ, кто-нибудь сказал, что через каких-то 200 с небольшим лет здесь будет аж 15 министерств, она бы не на шутку удивилась.

Местные чиновники и сейчас любят называть Республику Северная Осетия — Алания южным форпостом России. Многие местные жители славянского происхождения в ответ не без горькой иронии замечают: «Русский форпост — только без русских».

В этом есть доля истины. Человек, на протяжении хотя бы последних 10 лет регулярно бывающий во Владикавказе, не может не заметить: славянских лиц в городе с каждым годом все меньше. В 1979−м русские составляли 49% городского населения, сейчас — от силы 20. А среди управленцев русских сегодня 11% против 40 в конце 70−х.

Другое дело, что продолжающийся исход «русских» (армян, греков, евреев и всех неосетин — одним словом, всех, кого называют «русскоязычными») связан не с притеснениями на национальной почве, а с экономикой. И только во вторую очередь — со страхом перед войной.

В республике наверняка есть целый ряд правительственных программ, направленных на удержание здесь русскоязычных граждан, но расспросить об этом у здешних чиновников так и не удалось: в местном Миннаце сначала долго допытывались по телефону о цели нашего приезда, а потом и вовсе вежливо отказались общаться.

И действительно — зачем, когда и так все понятно. Что толку в программах, если в городе сейчас более или менее работают лишь два завода — «Электроцинк» и вагоноремонтный? Для сравнения: до начала 90−х во Владикавказе было 20 оборонных предприятий, на 85% укомплектованных русскими специалистами.

— Я пришел на завод подсобником, стал токарем, фрезеровщиком, потом поступил в вуз, — рассказывает председатель правления североосетинской общественной организации славян «Русь» Юрий Бессонов. — Сейчас такой карьерный рост для русского молодого человека уже вряд ли возможен. Работы нет и для осетинской молодежи, которая тоже стремится уехать из республики. Но славяне, не имеющие традиционной клановой поддержки, оказались в гораздо более сложной ситуации. Нас учили, что можно перемахнуть из феодализма в социализм, миновав целую социально-экономи­ческую формацию. Как выяснилось, нельзя! С обвалом промышленности и исчезновением системы, пусть и командными методами, но все же не допускавшей дисбаланса в национальных отношениях, мы здесь мгновенно вернулись в родоплеменные времена. Все теперь решается на клановом и семейном уровне. Русских стали выдавливать даже с самых незначительных постов: рабочие места нужны родственникам начальников-осетин. Есть у меня приятель — заведующий котельной в больнице. Ему уже сказали, чтобы писал заявление об уходе, потому что новый начальник из родственников уже ждет места.

Такое положение не устраивает и многих осетин. Один представитель титульной нации жаловался нам на родственников, дотла разоривших его мясной цех:

— Тащили в десять рук, занимали деньги и не отдавали; скажешь слово, а в ответ: как не стыдно, мы же свои! Не принимать на работу не мог, выгнать тоже нельзя — что семья скажет? Накрылся мой бизнес. Я бы с удовольствием взял в цех русских, армян — да кого угодно, только не родственников! Вообще, никому не нравится, что русскоязычные уезжают. Если так пойдет и дальше, то для республики это будет катастрофа.

В последнее время отток славян несколько замедлился. Объясняется это просто: все кто мог уже уехали. Остались в основном люди, мягко говоря, небогатые, а переезд требует денег, и немалых. Те, у кого есть дети, стараются отправить их на учебу в Россию, с тем чтобы они могли впоследствии найти там работу и закрепиться, а если повезет, то потом и родителей забрать.

Дочь Надежды окончила Пятигорский институт иностранных языков, но устроиться по специальности не смогла. Какое-то время была продавщицей в коммерческой палатке, но долго там не выдержала. Сейчас нелегально работает в США и мечтает о законном статусе, чтобы можно было пригласить к себе мать. Надежда хоть и скучает, но считает, что дочери повезло. Сама она когда-то возглавляла отдел в министерстве, теперь — ведущий специалист.

— Сейчас надо мной три начальника, — рассказывает Надежда, — а толку от них никакого. Всю работу за них делаю я, а они только приходят на службу, да и то, если захотят. А попробовала бы я опоздать хотя бы на минуту!

Во время нашего разговора в кабинет вошла молодая женщина со сканвордом.

— Надя, не знаешь столицу Молдавии?

Русское население Северной Осетии постепенно маргинализируется. Еще несколько лет, и охарактеризовать его можно будет всего в двух словах: старики и малоимущие. Есть, правда, еще одна категория русскоязычных — это военные, которых с каждым годом становится все больше. Похоже, Владикавказ действительно становится форпостом России, но, как и 200 лет назад, исключительно военным.

Общаясь с русскими жителями республики, можно услышать множество историй о проявлении бытового национализма. Например, некоторые воспитательницы в детских садах разговаривают с детьми только по-осетински. Но, честно говоря, такие примеры все же нетипичны. В людях говорит обида, причем не столько на соседей титульной национальности, сколько на саму жизнь, так резко изменившуюся.

Председатель правления «Руси» не видит перспектив для русского населения. Русские вернутся только в том случае, если поднимется промышленность.

Глава еврейской общины Владикавказа Марк Петрушанский тоже считает, что мононациональное общество — это катастрофа. Недавно в городе отметили 200−летие общины, возникшей вскоре после основания крепости, когда сюда переселили из Белоруссии и Украины несколько еврейских семей. Гарнизону нужны были портные, сапожники, часовщики и другие мастера. Среди них были настоящие самородки, такие, например, как портной Соболевский. Офицерский мундир его работы взял в 1812 году Гран-при на ярмарке в Варшаве, и заказы он получал со всей Европы: шил по присланным клиентами меркам и ни разу не ошибся. Или часовщик Керн — часы, сделанные им в 1880 году, ходят и сегодня.

Когда в 1825 году евреев выслали обратно в родные местечки, цены во Владикавказе тут же взлетели, и казаки отправили в Петербург петицию: верните евреев обратно!

— Все дело в том, — рассказывает глава общины, — что здесь жили только, если можно так выразиться, полезные евреи. Кто-то мог нас не любить, но без нас было не обойтись. В целом же к евреям в Осетии всегда прекрасно относились, и традиция хорошего отношения сохранилась до сих пор. Проявления антисемитизма? Их практически нет. Владикавказ всегда был многонациональным городом, и каждому здесь находилась ниша. Евреи шили, персы занимались огородничеством, осетины делали сыр и бурки, армяне строили, русские служили. Потом, во времена СССР, здесь возник один из центров электронной промышленности.

— В дальнейшем все будет зависеть от политики федерального центра, — сказал нам в неофициальной беседе сотрудник УФСБ по Северной Осетии. — В отличие от той же Чечни, у осетин никогда не было исторических обид на Россию, это вообще самый русифицированный народ на Кавказе. Восстановление промышленности не только Осетии, но и других республик региона необходимо даже не столько с позиций макроэкономики, сколько как важнейший шаг по сохранению Северного Кавказа. Славянское население здесь не только своеобразный буфер между местными народностями и кланами, но и проводник того, что называется русской культурой. На которой, кстати, выросло большинство кавказцев. Пока еще большинство.

Тува: диктант для чиновников

В конце 80−х в Туве начались одни из первых в СССР столкновений на национальной почве. В республике, никогда не считавшейся «горячей точкой», погибло тогда более 80 человек, 30 тыс. русских уехали навсегда. Правительство Шериг-оол Ооржака, который возглавлял республику последние 16 лет, до апреля прошлого года, проводило не вполне гласный, но твердый курс на «тувинизацию» госаппарата. Это означало, что практически все должности в правительстве и других госучреждениях должны были занимать исключительно тувинцы.

Но власть в республике поменялась, и новый глава правительства, 40−летний Шолбан Кара-оол, говорящий по-тувински заметно хуже, чем по-русски, уже призвал повысить уровень преподавания русского языка в республике и вернуть уехавших специалистов.

Территория комбината «Тува-кобальт» напоминает улицы Грозного. Но никаких бомбежек здесь не было. Просто 15 лет назад комбинат, одно из двух крупнейших предприятий Тувы, закрылся, и время, а также искатели черных и цветных металлов сделали свое дело. Комбинат был центром и смыслом жизни поселка Хову-Аксы, который, в отличие от него, уцелел. В 1990−м именно в Хову-Аксы на дискотеке случилась драка между тувинцами и русскими, которая переросла в погром, после которого погромы и митинги с лозунгами «Русские — вон из Тувы!» прокатились по всей республике. В результате в самом Хову-Аксы из 2,5 тыс. русских осталось меньше 500 человек.

Двое из них работают в районной администрации: замглавы по жизнеобеспечению Анатолий Капошин и руководитель аппарата Любовь Карпова.

— Двое нас всего, а в администрации 25 человек! — пожаловалась нам Любовь Александровна.

Мы сначала посочувствовали, а потом посчитали — соотношение 2 к 25 вполне соответствует основным пропорциям населения района: русских («русскоязычных», поправил Анатолий Капошин) из общих 7 тысяч чуть больше 10%. Вместо 60, как было в конце 80−х.

Почему эти двое не уехали?

— Меня люди попросили остаться, — объясняет Любовь Александровна. — Я с 1987 года была главой поселкового совета, и когда все тут началось, ко мне пришли соседи и сказали: «Хоть ты нас не бросай, Александровна». Не все же смогли выехать. Мы с мужем посовещались и решили остаться.

С виду в Хову-Аксы действительно совсем не плохо. В 80−е это был образцовый поселок, лучший в Туве, потому что построен был специально для работников комбината (в основном привезенных из разных регионов специалистов), — с первым в республике районным Домом культуры, библиотекой, огромной школой… Следы этого великолепия — благоустроенные коттеджи и двухэтажные дома на несколько квартир, составляющие основной жилой фонд Хову-Аксы, — по-прежне­му заметны и особенно бросаются в глаза по контрасту с прилегающим к городку поселком Огневка (здесь говорят просто «городок» и просто «поселок»). Тувинские парни, подравшиеся с русскими на дискотеке в образцовом Доме культуры, при­шли именно из Огневки — за много лет до того, как арабское население бедных парижских пригородов начало жечь машины и магазины зажиточных парижан. Межнациональный это конфликт или социальный? Бессмысленный вопрос. Что в Париже, что в Хову-Аксы — одного без другого не бывает.

С тех пор как комбинат в связи с нерентабельностью закрылся, русские уехали, а жители Огневки переселились в их благоустроенные дома, никаких конфликтов на национальной почве здесь больше не было. Видимо, когда все живут примерно в одинаковой нищете, это для межнациональных отношений лучше, чем когда нищета соседствует с роскошью, даже относительной.

— С красной строки: «Величайшим скульптором и архитектором Афин был Дедал…» Дедал пишется через «е».

Это не средняя школа, а зал заседаний тувинского правительства. Чиновники пишут диктант по русскому языку — так проходит республиканская акция «Народный диктант», инициированная якобы учителями одной из районных школ, а на самом деле самим тувинским правительством.

— Очень длинный текст! — жалуется один из «учеников», прослушав краткое содержание древнегреческой легенды в изложении Д. Э. Розенталя.

— Это диктант для школ с компенсирующим обучением! — возражает приглашенная учительница, но соглашается сократить его вполовину. Результат оказывается лучше, чем тремя днями раньше у чиновников мэрии Кызыла: там ни одной пятерки, здесь — целых три.

Больше, правда, никаких особых изменений с приходом нового правительства пока не произошло. Да и уровень компетентности от появления в ведомственном телефонном справочнике нескольких русских фамилий тоже не повысился: в основном это личные друзья нового главы, как вице-премьер Владимир Неделин или заместитель руководителя республиканского избиркома Олег Фортуна.

Есть, правда, один настоящий варяг — министр экономики Сергей Тен. Этнический кореец. Предыдущее место работы — заместитель алтайского губернатора Евдокимова (на этом посту он и познакомился в одной из командировок с Кара-оолом). В разговоре с нами Сергей Иннокентьевич как мог старался выбирать дипломатические формулировки, но с тем, что экономика республики находится в крайне тяжелом состоянии («экономики, собственно, нет»), все же согласился.

В качестве главных причин назвал две: объективную — сложное географическое положение республики, труднодоступность и изолированность от внешнего мира — и субъективную, «не вполне продуманную инвестиционную политику прежней администрации». В качестве примера привел угольный разрез, купленный несколько лет назад структурами сенатора от Тувы, главы Межпромбанка Сергея Пугачева. Купить-то они его купили, но вкладывать средства не торопились: зачем, если актив и так дорожает с каждым годом. Больше, уверил Сергей Тен, такого не будет: у республики есть свои интересы, и она будет отстаивать их при подписании любого инвестиционного соглашения. Вот и условия разработки угольного разреза уже пересмотрены.

Между прочим, православный банкир Пугачев, заработавший на Туве, вероятно, больше, чем кто бы то ни было, — чем не доказательство того, что русских в Туве не притесняли? Точнее, что притеснение русских, по крайней мере в экономическом смысле, — результат не врожденного национализма тувинских чиновников, а их безусловного и вполне интернационального рефлекса: иметь дело с теми, с кем можешь договориться, и постараться заработать на этом как можно больше. А «свои люди» бывают самых разных национальностей.

Экономика Тувы, конечно, пострадала из-за событий конца 80−х — начала 90−х. Уехало много специалистов, и в приватных разговорах даже самые высокопоставленные чиновники тувинского правительства (вполне титульной национальности) признают, что с кадрами — беда, причем практически в любой отрасли. А заманить приезжих или вернуть уехавших нечем. Бориса Мышлявцева, выпускника Новосибирского университета и уроженца Тувы, чьи родители уехали из республики как раз в начале 90−х, год назад звали на работу на комбинат «Тува-асбест», последнее работающее крупное предприятие республики. «А где жить?» — поинтересовался он. Ему объяснили: на территории комбината, который отгорожен от поселка Ак-Довурак забором; за забор лучше не выходить. Борис отказался и сейчас, этнограф по профессии, работает советником главы правительства по межнациональным отношениям. Спрашиваем его: «Есть русские, которые вернулись в республику?» «Вот я вернулся», — смеется он. Других примеров не нашлось.

Наоборот, люди продолжают уезжать. Причем не только русские, но и тувинцы: по данным республиканского Министерства образования, с каждым годом все больше студентов, которые учатся за пределами республики, в Туву не возвращаются. Тувинских школ в Кызыле всего две, остальные русские. Правда, русские жалуются, что когда в классе большинство детей — тувинцы, то и учителя говорят по-тувински. Тувинцы тоже недовольны: говорят, что русские преподаватели могли бы хоть немножко освоить тувинский. Но при этом учиться в национальной школе не хотят: непрестижно, потому что бесперспективно. Жизненная перспектива есть, только если знаешь русский — с ним можно поступить в вуз и найти работу за пределами Тувы. «За Саянами», как здесь говорят. Вся жизнь — за Саянами.

Русские в Туве сейчас, безусловно, чувствуют себя нацменьшинством — хотя бы потому, что лица вокруг, даже на улицах Кызыла, а тем более в районах, не похожи на твое. Но, может быть, это даже полезно — почувствовать, каково быть нацменьшинством в стране, где терпимое отношение к не таким, как ты, — не самая укорененная национальная черта? «Вы напишите, — просил нас Борис Мышлявцев, — как отражаются на русских в национальных республиках и скинхедовские выходки, и выступления вашего мэра, когда он предлагает выгнать из Москвы всех “иностранцев”. Плохо это на них отражается».

Русских (точнее, русскоязычных, как справедливо заметил замглавы администрации Хову-Аксы), довольных своей жизнью, мы в Туве не встречали. Вопрос про притеснения по национальному признаку непременно вызывает у спрашиваемых симпатию к собеседнику, столь же обязательную, сколь и просьба не упоминать фамилий. Чиновники, бизнесмены, вполне рядовые люди — все соглашались разговаривать только на условиях анонимности, что само по себе вряд ли добрый знак. Но при этом собственно с фактами притеснения по национальному признаку оказалось негусто.

Русским врачам в больнице дают максимум полторы ставки, а тувинским — по две и больше (по ходу разговора выясняется, что конкретный тувинский врач, о котором идет речь, — родственник главврача). Русскую девочку — участницу ансамбля тувинской народной музыки — единственную из всего коллектива не взяли на гастроли за границу. Тувинским абитуриентам легче получить квоту на поступление в вуз за пределами республики.

При этом если поговорить с тувинцами, обязательно услышишь, как им невозможно было никуда пробиться в советское время. Просто маятник качнулся в обратную сторону — как водится, слишком резко. Врач детской инфекционной больницы Кызыла Ирина Ивановна Мадр-оол, дочь русской дворянки и тувинского дипломата, высказалась по этому поводу вполне определенно: «Раньше, в советское время, я смот­рела вокруг — сплошные русские начальники. И мне было обидно. Теперь я смотрю вокруг — сплошные тувинские начальники. И мне обидно!» А один из чиновников с гордостью сказал, что в правительстве теперь будет «соблюдаться баланс», то есть соотношение русских и тувинцев будет один к трем. Услышав про это от нас, министр экономики Тен возмущенно заявил, что он «против того, чтобы отбирать людей по национальному признаку, отбирать надо по профессиональным качествам».

Легко и просто жить вместе тувинцам и русским будет еще не скоро. Тувинцы говорят про русских, что вообще-то они нормальные люди, но «как выпьют, так начинается: вы азиаты, вы нам в подметки не годитесь!». Русские излагают тот же сюжет с точностью до наоборот: нормальные люди тувинцы, но «как выпьют — просто звереют!».

Может, не пить? Кажется, этот метод борьбы с национализмом еще никто всерьез не исследовал.

Башкирия: место для родственников

Несмотря на то что башкиры по численности занимают лишь третье место после русских и татар, все руководящие посты в республике остаются за ними, — говорит Ильдар Габдрафиков, эксперт Центра этнологических исследований Уфимского научного центра РАН. — Главы районных администраций назначаются сверху. Чиновники, директора школ и главврачи больниц утверждаются на уровне администрации президента. Не говоря уже о деканах факультетов и ректорах вузов. Многие из них автоматически становятся депутатами курултая (Госсобрания респуб­лики). В республиканском правительстве, в администрации президента — та же история. И пусть вас не обманывают русские фамилии на табличках кабинетов. Если там написано Антонова Р. И., то это, скорее всего, Рамзия Исламовна.

В курултае после последних выборов в марте 2003 года ситуация немного выправилась. Башкир было под 60%, стало — около 40%. Но здесь не в национальности дело. Депутаты курултая находятся в подчиненном положении: главврача больницы или директора завода легко можно уволить, если они будут неправильно голосовать в Госсобрании. Кроме того, от их лояльности власти, как правило, зависят судьбы больших коллективов, которыми они руководят.

По словам Габдрафикова, на всех бюджетных отделениях престижных вузов большинство тоже составляют башкиры: там действуют республиканские программы, предоставляющие квоты абитуриентам титульной национальности.

Среди студентов Уфимского топливно-энергетического колледжа мы с трудом нашли двух юношей небашкирской внешности. По их словам, средняя взятка, обеспечивающая поступ­ление в вуз небашкиру, равняется 90 тыс. рублей, башкиру — втрое меньше. Похоже, это вполне открытая информация.

— А если приходят поступать в вуз два студента, русский и башкир, и претендуют на одно место, причем первый приносит 90 тыс. рублей взятки, а второй — 30 тыс., кого примут?

— Это смотря какой вуз. Если университет или медицинский, то башкира. Если что похуже, то русского. Вообще, левые деньги в Башкирии работают хуже, чем везде, — заключает со знанием дела один из будущих нефтяников.

Константин — банковский менеджер по работе с платежными системами. Свою русскую фамилию просит не публиковать. Это не трусость, это осторожность. Нужна настоящая отвага, чтобы в Башкирии даже анонимно говорить о дискриминации по национальному признаку.

— Наш головной офис зарегистрирован в Подмосковье, но, несмотря на это, вся верхушка — из башкир. А заместители — русские и евреи. Мой непосредственный начальник, слава богу, русский. Так что в этом смысле я человек счастливый.

— А чем плохо иметь начальником башкира?

— Я проходил двухлетнюю стажировку в Москве и могу сравнивать. В России сейчас смотрят не на национальность, не на образование, а как ты выполняешь свою работу, на квалификацию. А в Башкирии сначала — на разрез глаз. Никого не волнует эффективность, главное — своих подтянуть. То же самое с частным предпринимательством. Так что я уверен, что мне никогда здесь не сделать ни успешного бизнеса, ни приличной карьеры. Каким бы специалистом я ни был. Потому что как только освобождается достойная вакансия, ее тут же занимает титульный гражданин. Это система. У башкир пристроить своего родственника или земляка на хорошее место — дело чести. И наоборот: не устроишь, если возможность есть, — станешь изгоем в клане. Будут про тебя говорить: «Вот идет Марс, он своих предал». Так что дело здесь не только в дискриминации, но и в национальных предрассудках.

Русские и татарские предприниматели решают проблему просто: ставят на должность генерального директора башкира, чтобы он взаимодействовал с органами власти. В особой цене кадры из так называемых исконных башкирских районов. Большой удачей считается заполучить в гендиректоры кугарчинца, земляка президента Муртазы Рахимова, — административные барьеры они преодолевают играючи.

Распространена и такая форма взаимовыгодного межнационального сотрудничества: башкир занимает вакансию, допустим, бухгалтера в крупной бюджетной организации, но, поскольку в бухгалтерии он ни черта не смыслит, его работу делает за него, сидя дома, скажем, русский специалист. Один представительствует, другой составляет отчеты. Фокус здесь в том, что русского на такую должность не взяли бы из-за фамилии, а башкира — из-за отсутствия квалификации.

Правда, ничего нового в этой схеме нет. Она копирует советскую систему сдержек и противовесов, применявшуюся в национальных республиках. У первого лица лицо всегда было национальное, у второго — чаще всего русское.

Похожая ситуация складывается в крупных компаниях республиканского подчинения.

— У нас образовалась вакансия одного из ключевых специалистов, требующая специального образования, — говорит служащая одной из башкирских нефтяных фирм. — Человека тайно подбирали через московские рекрутинговые агентства, чтобы местные не прознали и не протащили своего через родственников.

Многие успешные предприятия представляют собой закрытые корпоративные системы. Впрочем, так сейчас заведено везде в России. Но только в Башкирии да, может быть, еще в нескольких национальных республиках это оборачивается отсутствием конкурентной среды. Здесь менеджмент формируется не по профессиональным качествам, а по национальным.

Что касается компаний, принадлежащих корпорациям, которые зарегистрированы за пределами Башкирии, то там ситуация во многом иная. Национальность и земляческие отношения, как правило, не влияют на распределение вакантных мест. Например, крупнейшее предприятие «Салаватнефтеоргсинтез». Три года назад оно отошло «Газпрому». Менедж­мент стал полностью газпромовским почти сразу же. Теперь республиканские власти практически не имеют никакого экономического влияния на это предприятие, а вследствие этого — и политического влияния на эту территорию. Дело в том, что «Салаватнефтеоргсинтез» — градообразующее предприятие. В самом городе Салават проживают примерно 150 тыс. человек, преимущественно русские. Это традиционно горнозаводское население с жесткими нравами. В результате относительной вольницы там сложились довольно комфортные условия — и этнокультурные, и экономические — для роста оппозиции. На предыдущих выборах президента республики в Салавате и прилегающем к нему районе за Муртазу Рахимова избиратели голосовали неохотно.

В Башкирии еще, кажется, никто не менял фамилию, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь. Но поговаривают об этом многие. Пока с драматическим смешком сквозь зубы. А дальше — кто знает, как будет?

Косте двадцать с небольшим. Пришел на встречу в обеденный перерыв, наверное, пожертвовал столовой. Его детство и юность пришлись на 90−е, когда в Башкирии свирепствовали радикал-национальные идеи. Нет, здесь, в отличие от некоторых других национальных республик, никогда не было русских погромов, отсюда никого не выгоняли. Но русские и вообще нетитульное население, что называется, почувствовали разницу.

— Сложности у нас начались еще в школе. Представьте: второй класс, учительница — башкирка, 30 детей, из них пятеро — башкирской национальности. Почетные грамоты в конце года получают только они. Несколько лет подряд для них грамоты штамповали. Вне зависимости от оценок. А мы же дети, нам обидно. Впоследствии эта обида лишь усиливалась. Появились новые предметы. В том числе башкирская культура. Мы были обязаны играть сценки из жизни башкирского народа. Про русские сказки словно все забыли. Почти каждый выходил на сцену в образе Салавата Юлаева. Спасибо, что хоть роли на русском были. Особенно мне запомнилось, как я рисовал плакаты с юртами и кумысом к юбилею — четырем с половиной годам суверенитета Башкортостана.

Потом Константин поступил в Уфимский колледж. На вступительных экзаменах было видно, как директор-башкир тащил абитуриентов из аулов. Родителям небашкир он объяснял, что ввели квотирование, так приказано сверху. Учителей призывал к милосердию: «Мы должны им помочь социализироваться. Кто кроме нас?»

— В техникуме нам тоже преподавали культуру Башкортостана, а также историю республики и в обязательном порядке башкирский язык. Но язык я не учил. Принципиально. Да и нужды не было. Башкиры тоже не учили. Учительница, добродушная деревенская баба, по-русски не знала совсем. Она ставила зачет тем, кто, допустим, распечатает на принтере нужную ей бумажку. А я просто дал ей позвонить по мобильному телефону и получил за это «отлично».

Родители Кости живут в Уфе не один десяток лет. Мать работает в больнице, отец — охранником, хотя по образованию он инженер-электронщик. При советской власти зарабатывал очень прилично. Сейчас работы по специальности найти не может. Недавно попробовал устроиться в башкирский драмтеатр осветителем. Начальник-башкир сказал: «У нас строгий учет по национальностям, могу предложить пять семьсот рэ». Пять семьсот в республиканской столице — это только для вегетарианцев на диете. Хотя в здешних бюджетных организациях и такой зарплате рады.

Для Кости есть Россия и есть Башкирия. Это — не одно и то же. Башкирия — случайное место проживания. Россия — родина. Между ними — невидимая, но непреодолимая граница. Он вполне разделяет самую распространенную претензию нетитульного населения Башкирии. Звучит она по-разному: от уличного «чурбаньё затрахало» до академического «недопустимо, чтобы третий по численности народ диктовал свою волю большинству населения во всех сферах республиканской жизни».

Константин где-то посередине. Он считает, что имеет право на такую обиду. Считает, что натерпелся. Хватит. Больше всего его задела история с паспортом. Когда ему пришло время получать этот документ, в Башкирии в самом разгаре были политические дискуссии о необходимости принятия рес­публиканского закона о гражданстве. Если бы такой закон был принят, жители республики оказались бы в двусмысленном положении: им пришлось бы помимо российского пас­порта обзаводиться еще и башкирским. В пределах одного государства! Но до этого дело не дошло. Константин, как и тысячи его сверстников, получил паспорт с так называемым региональным вкладышем. А потом, в 2001 году, федеральные и башкирские власти договорились о том, что такие пас­порта будут обменивать на общероссийские по первому требованию владельца.

Вкладыш представляет собой бланк государственного образца, вклеенный в паспорт на странице 13. На башкирском языке он извещает, что владелец сего документа является гражданином РБ. Имя и фамилия владельца написаны также на башкирском. Иначе говоря, на кириллице, но с добавлением букв башкирского алфавита. Рядом — герб РБ с изображением Салавата Юлаева.

— Когда я уезжал на стажировку в Москву, — вспоминает Кос­тя, — друзья мне посоветовали поменять паспорт на другой — без башкирского вкладыша. Я обратился в паспортный стол. Там мне ответили, что причин для замены нет: мол, он не потерян, не истрепался. Но я настаивал. Тогда мне сказали, что общероссийских бланков нет и в ближайшее время не будет. А между делом намекнули, чтобы я особенно не торопился, потому что «скоро подпишут договор о разграничении полномочий между Башкирией и Россией и задним числом все это узаконится». Впоследствии я все-таки нашел способ избавиться от этого вкладыша.

— А зачем тебе это было нужно?

— Чтобы спокойнее было. В Москве ведь знаете как? Останавливают документы проверить, смотрят на этот вкладыш и думают: ага, нерусский приехал.

Наверное, все эти претензии имеют под собой основания. В той или иной степени. Какие-то из них надуманные, ка­кие-то — реальные. Очевидно, надо фильтровать то, что говорят люди. Чтобы, не дай бог, не разжечь межнациональную рознь.

На улицах Уфы языковая мешанина.

— Чай ширге киряк, — говорит одна торговка другой.

— Ой, не говори. И правда зябко, — отвечает та и достает термос с чаем.

Одна продает грибы — опята маринованные, другая — трусы семейные.

Национальные различия на морозе — как и всегда, когда всем одинаково плохо, — стираются быстро.

Татарскую музыку в Уфе можно услышать только в Татарском общественном центре. Башкирскую — только в магазине «Башкирская книга». На улицах и в маршрутках преобладают русский шансон и певец Лоза на своем плоту.

Все названия в Башкирии должны быть расположены следующим образом: сначала (либо сверху) — на башкирском языке, затем (либо снизу) — на русском. Так велит закон. Допустим, на табличке жилого дома сверху пишут «Пушкин урамы», а снизу — «улица Пушкина». Русские считают это дискриминацией: «Нас больше». Башкиры — нормой: «Мы коренные». Все остальные сохраняют нейтралитет, потому что их вообще не спросили.

Впрочем, как и во всяком российском законе, в этом также находятся вполне цивилизованные дыры. Скажем, на офисе федеральной компании вывеску пишут сначала по-русски. Или вовсе на башкирском не дублируют. Таких много в Гостином Дворе. И никто их за это не закрывает.

— Все наши праздники, вся символика отражают жизнь меньшей части населения, — говорит историк и писатель Сергей Орлов. — Сначала мы отмечали юбилей батыра и поэта-импровизатора Салавата Юлаева. Затем, в 2004 году, — просто поэта Мустая Карима. Теперь вот 450−летие вхождения республики в Россию. Одним словом, вечный юбилей единственного народа. Одно время собирались построить самую большую в Европе мечеть, хотели переплюнуть Татарстан. Теперь новое развлечение: местные археологи на территории Уфы пытаются найти следы древнего башкирского поселения Имэн-Кала, или Башкорта, или Уфы II. Некоторые ученые заявляют даже, что ему должно быть не менее 1500 лет. Цель понятна: надо переплюнуть Казань и тем более Москву, которая еще младше.

У Николая Швецова, руководителя Союза предпринимателей РБ, репутация бесстрашного политика. Он — один из тех редких смельчаков, которые реально пытаются отстаивать в Башкирии права русских. Его офис расположен на окраине Уфы, в поселке Кооперативный. Кабинет выдает ироническое отношение хозяина к действительности: кувшин с надписью «Для взяток», по соседству с ним плакатик «Денег нет и не будет». Под окнами кабинета, в палисаднике установлена небольшая скульптура, с которой связана одна из самых драматических историй противостояния Швецова и башкирских властей. Несколько лет назад возглавляемая им инициативная группа решила поставить в Уфе памятник русскому воеводе Михаилу Нагому, которого Институт российской истории РАН считает основателем города. Собрали пожертвований на 2 миллиона рублей. Отыскали в архивах литографию с изображением воеводы, сделали заказ скульптору и обратились к городским властям с просьбой выделить достойное место. Однако власти им отказали, сославшись на исследования Академии наук РБ, из которых следовало, что на месте современной Уфы задолго до появления здесь воеводы Нагого существовали древние поселения. А потому воеводу следует считать не основателем, а одним из строителей города.

После публичных препирательств и даже судебных разбирательств инициативная группа решила установить скульп­туру на частном участке, принадлежащем возглавляемому Николаем Швецовым ЖСК «Надежда». Однако накануне открытия памятника в поселке появились сотрудники Ленинского РУВД Уфы, которые, как утверждает Швецов, потребовали монумент снести. Опасаясь за его сохранность, Союз предпринимателей РБ застраховал его на миллион рублей.

— Представляете, это единственный русский памятник в русском городе Уфа, — возмущенно басит Швецов. — Но и его нам пришлось спасать от произвола власти.

…Это, пожалуй, самая болезненная сегодня проблема — обязательный башкирский язык в школах республики. Как-то раз один из трех сыновей уфимской жительницы Галины Лучкиной в очередной раз пришел из школы весь в слезах. Она в очередной раз позвонила в Министерство образования РБ с вопросом: «Почему детей заставляют учить башкирский язык?» Ей ответили: «Раньше русские заставляли башкир учить свой язык, а теперь вы терпите». До этого с ней говорили гораздо корректнее: мол, для развития памяти. Или: «А вдруг ваш сын захочет стать президентом нашей республики?»

— Я не принимаю ни одного аргумента, — кипятится Галина Лучкина. — Зайдите ради эксперимента в любой класс любой школы — там башкирских детей не больше трех. Как же так получается, что коренное меньшинство заставляет учить свой язык национальное большинство? Разве можно представить, чтобы в Америке, например, всех заставляли бы учить язык индейцев на том основании, что это их исконная земля? А тем временем дети номенклатуры, в большинстве своем башкирской, учатся в еврейских школах. Там на башкирский язык, как правило, смотрят сквозь пальцы. Либо вообще не преподают. Родители сами на башкирском не говорят и детей своих учить не хотят. Потому что знают, что они будут продолжать учебу за границей. И им башкирский язык там будет нужен, как козе баян.

— В каком смысле — еврейские школы?

— У нас так в народе называют престижные учебные заведения. Там упор делают на европейские языки или арабский — для тех, кто собирается посвятить себя исламу.

Между тем во многих школах Башкирии, по сообщениям родителей, башкирский язык, а также другие дисциплины из так называемого регионального (национального) компонента, преподают в ущерб дисциплинам из федерального списка. Чтобы не отстать от федеральной программы, некоторые школы вынуждены увеличивать количество учебных часов. Нередки случаи, когда у старшеклассников в день бывает по 8–9 уроков.

— Во всех образовательных учреждениях страны должен быть единый подход к учебной программе, — говорит депутат Госсобрания Республики Башкортостан Геннадий Шабаев. — Все дополнительные предметы надо изучать на факультативной основе. В Башкирии проживают более ста национальностей. И будет лучше, если создавать условия, чтобы все отлично знали язык межнационального общения — русский. У нас сегодня в начальной школе пять дополнительных уроков из регионального компонента: по два урока башкирского и родного языка и еще культура Башкортостана. А в средней школе — семь уроков. Естественно, все это за счет математики, физики, русского… В десятом классе русский изучают всего час в неделю. Как детям поступать в вузы? Многие родители вынуждены нанимать репетиторов по русскому языку.

«Сначала мы отмечали юбилей батыра и поэта-импровизатора Салавата Юлаева. Затем, в 2004 году, — просто поэта Мустая Карима. Теперь вот 450−летие вхождения республики в Россию. Одним словом, вечный юбилей единственного народа»

— Да, региональный компонент утверждает Министерство образования, — растолковывает нам директор уфимской Детской академии Константин Германович. — Но выбирать из этого списка дисциплин — право родителей и школьников. Они не обязаны останавливать свой выбор именно на башкирском языке. Могут взять такие предметы, как история, культура или география Башкортостана, родной язык и литература. Но проблема в том, что из республиканского министерства нам спускают региональный базисный учебный план. И там башкирский язык вносится в федеральный компонент, обязательный для изучения. Это элементарный обман, подлог, мухлеж — как хотите называйте. Все директора и учителя это понимают, но ничего сделать не могут — боятся. Если бы все 114 уфимских директоров заявили бы об этом на общем совещании, думаете, к ним не прислушались бы? Всему виной эта советская привычка голосовать как прикажут.

Впрочем, в одной отдаленной татарской деревне учительницу башкирского языка, присланную по разнарядке из цент­ра, просто выгнали вон, чуть не прибив. Нас просили не пуб­ликовать название района, где это произошло. Но в республике история эта уже обрастает небывалыми подробностями. 

Фото: Михаил Галустов для «РР»