Любовь до гроба2

Слухи об окончательном крахе института семьи и брака сильно преувеличены. Хотя мы и вправду были на волосок от этого: в 2002 году в России на 1000 человек приходилось 5,9 разводов. Это мировой рекорд. Предыдущий был поставлен США в 80-е: у них было 5,2.

Теперь социологи прогнозируют, что семьи в ближайшие годы станут прочнее.

Когда-то, в XIX веке, Пушкин писал: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Но во второй половине XX века множество людей погналось за «счастием». Отсюда и разводы. Мировая социология посвятила огромное количество научных трудов «феминистическим» темам. Сильно изменилась и роль мужчины. И в этом, кстати, есть свои плюсы: например, муж перестает быть вечно отсутствующим строгим главой семьи, которым пугают детей, а мужская нежность к детям становится массовым явлением.

Но спекулятивные и легкомысленные социологи второй половины ХХ века тут же стали хором пророчить скорый крах семьи как таковой — в том же духе, что и «конец истории», и чего только еще не конец — до тошноты.

Хотя проблема действительно есть. Человек традиционно осмыслялся философами как существо, которое может преодолеть себя, прыгнуть выше головы, быть причастным к чему-то большему, чем его собственный эгоизм. Но он зависел от общины, от семьи, от государства, от судьбы, от Бога, наконец. И главный процесс, сопровождавший развитие европейской цивилизации на протяжении последних веков, — это последовательное освобождение человека от всего этого. Как связаны либеральные идеалы и семья, понятно даже на примере демократических выборов: на Северном Кавказе, например, нередко глава семьи берет бюллетени младших родственников и заполняет их сам. По жизни вроде бы и нормально — семья и вправду ему доверяет. Но западные наблюдатели в шоке.

Карикатурный либеральный идеал тиражируют гламурные журналы, чья героиня — эгоистическая стерва. Но исследование современных российских представлений о браке, предпринятое психологом Ольгой Лобач, демонстрирует, что в мечтах людей он остается чем-то идеальным, мистическим, имеющим отношение к Судьбе. Недаром в анекдоте даже проститутка говорит: «А души моей, Ванька, ты так и не понял».

Выходит, реальность сложнее умозрительных построений авторов прогнозов о будущем семьи. Даже французы, в своем последовательном либерализме разрешая союзы всех полов и ориентаций, одновременно защищают этим собственную традицию: ведь подобное отношение к браку — это еще и оружие против мусульманских традиционалистов. А в тех же США либеральное государство во многом опирается на религиозное протестантское меньшинство, у которого модель семьи отнюдь не «свободная».

В России тоже наверняка будет свой либеральный авангард, который, экспериментируя с семьей и сексом, пускается во все тяжкие. Но будет и религиозное меньшинство со своими ценностями, а еще масса людей, просто верящих в любовь до гроба. И у отдельного человека, и у государства всегда есть выбор — на какие ценности и идеалы ставить.

Даже для решения проблемы низкой рождаемости и распада семей у нас есть внутренние ресурсы. Во-первых, разводов у нас все еще больше, чем в Европе, — есть куда снижать. Во-вторых, семьи у нас в среднем более молодые. В-третьих, не разрушена традиция больших семей с бабушками и дедушками, которые могут следить за внуками. В-четвертых, традиционные религии, возрождаясь, включают все больше людей в орбиту своих ценностей. В-пятых, перед россиянами встает проблема раздела и наследования собственности, что увеличивает цену развода. В-шестых, мы уже прошли пик увлечения радикальным прагматическим эгоизмом. Наконец, в-седьмых, в России всегда происходит нечто невообразимое по мировым меркам.