Венок из одуванчиков1

• Анна Старобинец
• Старобинец Анна

В России «Лето…» опубликовано совсем недавно совместными усилиями издательств «Домино» и «Эксмо», в чудовищном переводе Е. Петровой. Не то чтобы в русскоязычной версии много ошибок, что-то упущено или искажен сюжет. С этим как раз все в порядке. «Искажен» автор. Рэй Брэдбери — философ, гуманист, потрясающий жизнелюб, самый реалистичный и «земной» фантаст из всех мне известных — в обработке Петровой предстает этаким длиннобородым сказителем, который скрипучим старческим голосом вещает из глубины веков. Работая над текстом, переводчица, кажется, искренне полагала, что имеет дело с залежавшейся древней рукописью, которую требуется немного осовременить, не разрушив при этом очарование волшебной старины.

Насчет «залежавшейся» она отчасти права: «Лето, прощай» — на самом деле окончание «Вина из одуванчиков» (1957), отрезанное американским издателем в целях сокращения объема и за пять десятилетий разросшееся до самостоятельной книги. Однако пятидесятилетняя выдержка «Вина…» не мешает его героям разговаривать нормально по сегодняшним меркам. Герои же «Лета…» — вроде бы те же самые — стараниями переводчика начинают вдруг изъясняться ка­ким-то посконным, совершенно невообразимым для Брэдбери псевдодеревенским языком:

«Ты насчет денег кумекаешь, а что, если наша банда всем скопом поднимется в часовую башню, чтобы там прибрать… Ты с дедом потолкуй. Пусть узнает, не дадут ли нам тумаков, если мы заявимся в ратушу чин чинарем». И это говорит современный мальчик лет десяти!

Иногда переводчица вспоминает, что на дворе 2007-й, и принимается честно, хоть и не к месту использовать «актуальную лексику»:

«Нутром чую какой-то подвох, — сказал Дуг­лас. — Почему Квотермейн не стал гнать волну?»

А чего это я, собственно, «гоню волну» на Е. Пет­рову? Во-первых, неприятно читать. Во-вто­рых и в главных, такой перевод, к сожалению, неслучаен: ведь он демонстрирует не только (и не столько) непрофессионализм переводчика, сколько реальную пропасть между нами и Брэдбери.

Кстати, спорим, вы плохо помните, кто такие дед и Дуглас и что вообще происходило в этом самом «Вине из одуванчиков»? Да и сюжета как такого в «Вине…» нет: это описание отдельных событий, объединенных общим местом (Гринтаун), общим временем года (лето), общими героями и общим настроением.

…Семейство Сполдингов собирает одуванчики и готовит из них вино, «закупоривая» каждый день лета в отдельной бутылке… Гринтаунские девочки навещают миссис Бентли, старую и высохшую, как мумия, и уличают ее во лжи: миссис Бентли имеет наглость утверждать, что тоже когда-то была маленькой девочкой, а ведь это очевидный абсурд… Старый полковник Фрилей «работает» машиной времени: он рассказывает гринтаунским мальчикам истории о своем боевом прошлом — но быстро «изнашивается» и совсем выходит из строя; машину времени хоронят на городском кладбище… Вскоре умирает прабабушка Дугласа, умирает спокойно, уверенно и просто, ибо смерть для нее — лишь одно из многих необходимых земных дел… Двенадцатилетний Дуглас понимает, что тоже когда-ни­будь умрет… Старики и дети болеют, выздоравливают и умирают, бегают, прыгают, катаются в инвалидных креслах и на великах, то сталкиваясь, то разбегаясь, прокладывая каждый свой маршрут — от забытого всеми начала к пугающему всех концу. Старики и дети для Брэдбери живые машины времени. Хитро сконструированные, но очень недолговечные, а потому заслуживающие восхищения и жалости…

Рэй Брэдбери — с его фантастическими притчами, в которых речь всегда идет о «простых земных вещах»: любви, ненависти, жизни, вой­не, страхе, смерти — эталонный гражданин 50-х.

Ну кто сейчас назовет сборник «О скитаниях вечных и о Земле»? Брэдбери мог себе такое позволить. Наивная мудрость, удивительная простота любого чуда и его земная природа (вспомните рассказ «И все-таки наш» — о любви родителей к ребенку, который родился «в дру­гое измерение» и поэтому имел вид голубой пирамидки) — все это было очень уместно в мире, прошедшем через страдания Второй мировой и (казалось) очистившемся через эти страдания. В оптимистичном американском мире, открытом для светлого будущего, жаждущем жить и танцевать, готовящемся лететь к звездам…

Это потом книги Брэдбери стали чтением для детей и подростков. В эйфорические 50-е и ин­фан­тильно-максималистские 60-е вполне взрослые люди искали жизненную мудрость у фантастов. И не только на Западе. У нас Брэдбери впервые издали в середине 60-х: оттепель, честный взгляд на недавнее прошлое, коммунизм на носу… Брэдбери, как и Стругацких, тогда читали взрослые, ощущавшие себя подростками, которые вот-вот вырастут и переделают мир.

С тех пор все изменилось. В 70-е — 80-е книгами Брэдбери стали интересоваться настоящие подростки. Взрослые разучились заглатывать его наивные откровения без наживки: без постмодернистского подмигивания, без социально-по­ли­тического подтекста… А в сегодняшнюю действительность Брэдбери уж совсем не вписывается. Так откровенно швыряться простыми — пусть даже самыми главными — истинами сегодня невозможно, почти неприлично: анахронизм. Отсюда — сложности перевода на русский и сдержанное уважение, но полное отсутст­вие реального интереса к «Лету…» на родине автора.

Сегодня жизненную мудрость если и ищут, то не у наивного позитивиста Брэдбери, а у дешевого эзотерика Коэльо. Гуманистический заряд рационального преобразования действительности иссяк: «от природы красивый» мир упорно остается уродливым; «от природы доб­рый» человек — жестоким; на место одной глобальной угрозы немедленно приходит другая; а ответы на вопросы находятся не в реальном земном, а в мистическом иррациональном…

Брэдбери остался верен себе. В «Лете…» — все та же максималистская наивность, мудрость и инфантильность. Старики мстят детям за то, что те напоминают им об утраченной юности; дети мстят за напоминание о том, что юность пройдет. И те и другие — несчастные божьи одуванчики, насмерть перепуганные машины времени… Одни понимают, что вот-вот умрут, другие — что умрут когда-нибудь.

«Смерть — это мой постоянный бой, — сказал как-то Брэдбери. — Я вступаю с ней в схватку в каждом новом рассказе, повести, пьесе… Я буду бороться с ней моими произведениями, моими книгами, моими детьми…» Из-за этого детского и искренне транслируемого страха смерти, сочащегося из книги 87-летнего старика, его становится жалко. Из-за нелепого перевода — жалко вдвойне. Церемония прощания — не с самим Брэдбери, конечно, но с его способом видеть и по­нимать мир — должна происходить по-другому…

Так что «Лето, прощай» — во всех смыслах тяжелое чтение. Но прочесть все-таки стоит. Попрощаться хоть как-то.

• Что PocketBook Touch делает с Достоевским и солнечным зайчиком
• Книги
• Гонка на выживание