Русская верховая

Спорт
Москва, 04.10.2007
«Русский репортер» №18 (18)
Недавно после очередных крупных соревнований по конному спорту одна из зарубежных газет вышла с заголовком «Русские выиграли у Колумбии». Далее уточнялось, что наша команда стала предпоследней. В области конезаводства мы тоже звезд с неба не хватаем — россияне уже 10 лет предпочитают ввозить турнирных и племенных лошадей из-за рубежа, невольно создавая все условия для окончательного разорения отечественных конезаводов

Национальное достояние

Когда-то мы считались одним из лидеров в конном спорте — советские наездники Иван Кизимов и Елена Петушкова даже получали олимпийское золото в выездке. Но со временем и конники наши сдали позиции, и конезаводы захирели: вырастить спортивную лошадь очень сложно и дорого, воспитать элитного коня еще труднее, вот и перешли наши спортсмены на «импортных» лошадей, а отечественная порода, выведенная специально для соревнований, чуть не погибла.

Русская верховая — лошадь уникальная. Ее уникальность в том, что она создана специально для выездки — самой сложной и самой красивой дисциплины конного спорта. Таких пород лошадей в мире больше нет.

Красивое сложение, кроткий нрав, чувство ритма, темная масть… На Старожиловском конном заводе, где занимаются разведением русской верховой, было выращено немало звезд международных и домашних соревнований — Барин, Диксон, Герцог, Импровизатор. Жеребец Амаретто до сих пор считается лучшей выездковой лошадью России, да и в Европе на хорошем счету.

На лошадях, выращенных в Старожилове, выступают сегодня Вера Минаева, Инесса Потураева, Елена Ирсецкая. Вспомнили о русских «аристократах» и за рубежом: чемпионом США по выездке неоднократно становился вороной жеребец Абрикос породы русская верховая.

Спортивная лошадь, подготовленная на Старожиловском конном заводе, стоит в среднем 2500 евро. Такая же лошадка, купленная в Германии, обойдется почти вдвое дороже, да и адаптация ее к новым условиям — та еще морока. Почему же в Туркмении ахалтекинскую породу лошадей считают национальным символом, а русскую верховую в России не торопятся признать национальным достоянием? Может, стоит начать с лошадей, а там, глядишь, и отечественный конный спорт подтянется?

Наш корреспондент отправился в поселок Старожилово Рязанской области посмотреть на людей, которые верят в самую красивую и самую невезучую из всех невезучих русских пород лошадей.

Компактное Старожилово

На автобусной остановке две женщины спорят: эстетично ли стирать мужнины носки в стиральной машине. Наконец они сходятся на том, что лучше все-таки «в тазике по-быстрому».

— А пятна от шоколада? — снова сдвигает брови та, что постарше.

Чтобы не ждать окончания второго раунда дискуссии (о том, где шлялся тот мужик, у которого ноги в шоколаде), едва успеваю встрять с вопросом, как добраться до конезавода.

— А тебе зачем? — поворачивает голову одна.

— По учебе послали? — предполагает вторая.

Слово «послали» она произносит с такой интонацией, словно дальше непременно последует указание, куда именно — «в» или «на».

«Туристы поедут. Увидят, какие места тут сказочные. Террасы бы восстановить, аллеи, чтоб имение во всем блеске, так сказать… И чтоб кони кругом»

Дальнейший разговор подтверждает живущее в народе убеждение, что на сельскохозяйственное предприятие в наше время можно разве что «послать». Или сослать. Как Ленина в Шушенское.

Старожилово — поселок компактный: на одном краю чихнешь, на другом скажут «будьте здоровы». В центре — аккуратно побеленное здание администрации. И кафе «Уют», где подают два вида второго — котлету маленькую и котлету «Особый вкус», точно такую же, как и первая, но большую.

По шоссе сонно бродят куры. Здесь вообще много всякой птицы. Чтобы добраться до главной усадьбы конезавода, надо идти сквозь строй сараев, сарайчиков и сараюшек, вызывая неимоверный гвалт обитающих в них гусей, уток и кур.

По заборам можно изучать прошлую жизнь райцентра: какие спинки были у кроватей 20 лет назад, на колесах какого калибра ездили местные джигиты в 80-х.

Нецензурные мечты

Начконзавода Владимир Константинович Фролов похож на председателя колхоза из старых советских фильмов. И разговоры у него самые председательские: про корма и погоду, про выжеребку и болезни.

О своей трудовой деятельности говорит с иронией:

— Какая, скажите на милость, у меня карьера? Двадцать пять лет в одной должности. Только не подумайте, что жалуюсь. Мне ж ничего не надо. Ни денег, ни «мерседесов». Мне б уже созданное не растерять. Снова.

Глобальных мечт у него две. Создать самого красивого коня — быстрого, как ветер, хитрого, как змея, черного, как ночь. И превратить райцентр в лошадиное царство:

— Туристы поедут. Увидят, какие места тут сказочные. Террасы бы восстановить, аллеи, чтоб имение во всем блеске, так сказать… И чтоб кони кругом. Можно верховые прогулки организовывать. Шоу устраивать. Да и просто на них смот­реть — разве не удовольствие?

Обыватели во фроловские мечты не очень верят. Фантазер, говорят. Не бывает, мол, в российской глубинке ни вороных шестерок, запряженных в венские кареты, ни фонтанов. И павлины не водятся. И замков в готическом стиле нет. Хотя… Был же замок! Как раз готический. Остатки этой роскоши инородным телом торчат как раз посреди Старожилова.

Поэтому вам перво-наперво расскажут про немецкого барона.

Русский модерн

Первый владелец замка Павел фон Дервиз был богат. Сказочно. Газеты тогдашние так и писали — «русский Монте-Кристо».

— Он из обрусевших немцев, — рассказывает Фролов. — Дервизы приехали в Россию в 1761 году. И осели. Первый фон Дервиз был советником Петра III по голштинской службе. А «наш» Павел Григорьевич Дервиз, получается, был россиянином в третьем-четвертом поколении. Возводить имение нанял архитектора хоть и молодого, но талантливого: Федор Осипович Шехтель позднее в Москве три вокзала построил — Ярославский, Савеловский и Павелецкий. Русский модерн.

То ли сказались чудаковатые фантазии заказчика, то ли архитектор увлекся, но на рязанской равнине появился сказочный замок со шпилями и обширными конюшнями.

Это и есть Старожиловский конный завод.

— Годом основания нашего завода считают 1893-й. Лошадей сюда навезли разных. Одним из приобретений барона фон Дервиза стал завод графа Орлова. В Старожилово прибыли знаменитые орлово-ростопчинцы — кони кавалергардов, элиты гусар, выведенные специально для парадов. Нарядные. С лебедиными шеями. Последнее, чем удивил мир помешанный на лошадях граф Алексей Григорьевич.

Так что были тут кони фроловской мечты — быстрые, как ветер, и черные, как ночь.

— Только порода их — невезучая, что ли… — вздыхает Фролов. — Словно все против них.

Наш разговор с начконом подслушивает заводская кобыла Черига. До этого дня я была уверена, что такие только на картинках бывают. Ненормально красивая.

— Фон Дервиз после начала германской войны поменял фамилию на «Луговой». Он же русским был — по чести и по совести. А потом — 1917 год, революция. Большевики сказали: завод или жизнь.

 Дервиз выбрал жизнь. Свою и своей семьи. Но оставить завод не смог. Под фамилией Луговой остался в деревне Максатиха Тверской губернии. Наездами бывал в Старожилове. Видел, как гибло дело его жизни, уходила в небытие порода самых красивых лошадей.

— Орлово-ростопчинскую мы в первый раз потеряли из-за войн в основном. Сказалось и то, что это была лошадь для высшего света, барская. А куда у нас в 17-м году все баре делись? Вот и лошади туда же. Сначала, чтоб не нервировать народ «графским наследием», орлово-ростопчинцев переименовали в русскую верховую. Только люди все равно помнили, что это за кони. И тогда началось уничтожение. В опалу попали все лошади элитного разведения. Орловского рысака, к примеру, погубили только из-за «графской фамилии». Дикое время было.

Историй таких, русских, с провинциальным надрывом, у Фролова два мешка. Бездонных, как глаза его любимицы Чериги. Заглянешь в них — провалишься, как в колодец. Будто все она про людей знает. И про породу свою все давно поняла.

— В 1941 году здешние места фашисты бомбили. Так, что воздух закипал. Но на лошадей, видно, рука не поднялась. Или знали, что завод немецкий барон строил. В общем, на конюшни ни одной бомбы не упало.

А потом гитлеровцы подошли слишком близко — стояли в Михайлове и Скопине, от Старожилова сто километров по прямой. И руководство страны, чтобы не отдавать ценное поголовье врагу, приказало эвакуировать табун на Урал. Своим ходом. Железную дорогу-то бомбили каждый день — никакой возможности везти вагонами не было. Вот и погнали лошадей в ночь. А на пути — Ока, как на грех очень быстрая и широкая в этих краях, — рассказывает Фролов, а у самого губа дергается. — Мрачно рассекали волны жеребцы. И кобылы с жеребятами плыли, сколько могли. А потом косили огромными глазами в бесстрастное черное небо и уходили на дно. Те немногие, что смогли выбраться на противоположный берег, попали под шквальный огонь воздушной атаки. Сколько их, самых сильных, разворотило снарядами? Никто не считал. Конюхи метались по берегу, пытаясь увести уцелевших. Лошадиная кровь тут навсегда с человеческой перемешалась…

Но это еще не финал.

Бычки и кавалерия

— После войны русская верховая порода, как птица Феникс, расцвела. Дожила до 60-х годов, а тут Хрущев! Какие еще лошади? Кукурузу в массы!

Фролов вспоминает, как на собраниях ругали конезавод за плохую производительность. Секретарь обкома кричал: «Это лошади их назад тянут! Пусть всех за Дон к чертовой матери угоняют!»

— А когда приезжал на завод, ходил с умным лицом и рассуждал: «Эх, здесь бы бычков голов пятьсот поставить! А лошадей этих проклятущих куда-нибудь деть». Тон маленьким начальникам задавали большие, из Москвы. Эти, приходя на ипподром, так и говорили: «Вот когда ваши коровы по пять тонн молока дадут, тогда мы и вашим лошадкам здесь похлопаем». Сам Хрущев на одном из заседаний Политбюро всех конников обозвал «кочубеями» и велел с лошадьми завязывать. Тракторы есть, танки, кавалерия больше не нужна, а кони — сплошные траты и никакой пользы государству. После этого в одной только Ростовской области ликвидировали 17 конезаводов.

«Перестройка, будь она проклята. Помимо рус­ской верховой на нашем заводе Тимирязевская академия организовала несколько племенных ферм. В 90-е они почти растворились»

А русскую верховую окончательно с лица земли стерли. Приказом Главного управления коневодства лошадей этой породы отправили на Алабинский конный завод, оттуда — в какие-то два зерносовхоза Ставропольского края. Далее следы теряются. Думаю, закрутили их, бедных, по-тихому в колбасу. В живых остался только жеребец Букет, который в тот момент на заводе отсутствовал — был на Выставке достижений народного хозяйства. Ну, и куда его было одного девать? Решили с глаз долой отправить на Кировский завод. У него и кобылы Пластик, немецкой тракененской породы, родился жеребчик Беспечный. Прекрасный жеребчик! Только и этого не знали, куда девать… Для скачек-то он негодный. Сбагрили на Украину. Там тогда украинскую породу создавали — вдруг пригодится?

В 1978 году политика опять изменилась. Вспомнили о старейшей отечественной верховой породе. Решили восстанавливать — по сути, создавать заново.

— Судьба так распорядилась, что орлово-ростопчинцы должны были вернуться в Старожилово. Приехали специалисты из Тимирязевской академии, отобрали тракененских кобыл вороной масти, близких по типу к потерянным орлово-рос­топ­чинцам. Только одна из них, Бригантина, еще имела часть русской верховой крови. С Украины привезли коней, в которых текла кровь чудом уцелевшего Букета. А мы потом повторяли путь графа Орлова: скрещивали разные породы и отбирали самых ярких представителей нужного типа. И вот в 1999 году вышло официальное подтверждение — русская верховая восстановлена.

Золотые кони

Настало время задавать самые неприятные для начкона вопросы. Сейчас в коневодстве мы позади планеты всей. На последней Олимпиаде в нашей коронной дисциплине — выездке — лучшие российские всадницы Александра Корелова и Елена Сиднева заняли 23-е и 32-е места. Спортсмены стараются выступать на более перспективных — иностранных лошадях. В основном немецких.

— Да знаю я, — вздыхает Фролов. — В Афинах 80% стартовавших лошадей были германской селекции. А победители — почти все. Но я лично знал всю команду СССР, выступавшую в 1968 году на Олимпиаде в Мехико. Я тогда мальчишкой был, конечно, мало что понимал, но и немецких коней хорошо разглядел, и наших. Мы не просто не выглядели бледной молью на их счастливом капиталистическом фоне — мы были лучше. И золото по выездке тогда было нашим!

— Куда же делись наши золотые кони, Владимир Константинович?

— Перестройка, будь она проклята. Помимо работы по русской верховой на нашем заводе Тимирязевская академия организовала несколько племенных ферм. В 90-е почти все они растворились. Какая же муть поднялась в то время в конной индустрии! Наши лучшие лошади огромными партиями продавались за границу. В необъятной России остались единицы животных, которые в принципе могли бежать Большой приз. Кадры разбежались — кто на заработки за рубеж подался, кто вообще ушел в более денежные места.

Но самое страшное — потеря лошадей. Заводы лишались лучших своих представителей, тех, кто мог бы произвести на свет потомство, способное конкурировать на мировой арене. В итоге яма между российскими и зарубежными заводчиками превратилась в пропасть. Согласно данным их журналов, немецких кобыл-маток, «работающих на спорт», насчитывается 80 тысяч голов. А у нас на спорт работает от силы одна тысяча маток. Ну и какие мы им конкуренты?

Немцы платят заводам большие государственные дотации. Там культ лошади. Все на них работает. Был я недавно в Германии на выставке, там подкормки их чудесные продаются. Решил купить своей лошадке. А потом засомневался: она ж такую в глаза не видела, может, и есть не станет? То ли у меня на лице сомнение было написано, то ли еще чего… Немец взял ведерко и начал эту подкормку сам кушать! После такого как не купить?

— Владимир Константинович, так стоит ли свеч работа с русской верховой? Завозили бы коней из-за границы…

— Давайте тогда и картины Репина выбросим! И ноты Чайковского изорвем! Это же часть нашей истории. Как же можно этого не понимать? До-сто-яние! — взрывается Фролов.

Кобыла Черига возмущенно фыркает. Она не просто какое-то аморфное достояние. Она живая. С глазами. Душой. Которую в колбасу — никак нельзя…

— Есть в этой породе что-то такое… От Бога, что ли. В первой же нашей ставке появились чемпионы Барин и Диксон. Будто знак, что русская верховая оплатила все счета и должна снова свой трон занять. На то она и птица Феникс, чтоб из пепла возрождаться.

— Я по делам сейчас слетаю, — неожиданно обрывает разговор начкон. — А вы тут посмотрите, погуляйте.

Старая «Нива» его бастует, и Владимир Константинович для «полета по делам» забирается в телегу. Рыжая рабочая лошадка раскидывает уши, как лопасти винта у вертолета, и послушно трогает вдоль дороги.

Пока я в одиночестве гуляю по заводу, сотрудники нашептывают, что надо у начальства про араба узнать. Говорят, недавно купил завод то ли араб, то ли турок какой. Останется ли при таком раскладе русская верховая — вопрос. Впрочем, турка тут никто не видел. Он все через представителей делает. А до этого поляк купил. Но теперь, наверное, продал.

А у сторожа зарплата тысяча рублей. Тренеры пять тысяч получают. Как жить?

— Живем огородами, — рассказывает Наталья, сотрудник жеребцовского отделения. — Завтрак-обед-ужин за своим же забором растет. Да и привыкли уже.

Работа Наташе нравится. Без лошадей, говорит, не может.

Конюшни еще ремонтировать и ремонтировать. До лошадиного царства, о котором Фролов говорил, как от Рязани до Ливерпуля. Под когда-то белоснежной резной лестницей — разбитая телега. Старинный манеж исправно хранит прохладу. Без кондиционеров. И тишина. Основная часть табуна — в полях, на выпасе. А всего лошадей тут — как дней в году: триста шестьдесят пять. Если идти по гулкому коридору, те, что остались дома, приветственно гукают, поворачивают морды и внимательно тебя изучают. Встречаются и конюхи. Но по-русски не говорят. А узбекского я не знаю.

Вернувшийся Фролов сообщает, что «гости из Средней Азии» — половина всего штата. И по этому поводу он от счастья не умирает. Только не подумайте, что он ксенофоб какой.

— Узбеков научить сначала надо, подготовить. Только доведешь до кондиции, а они раз — и умотали на родину. Хотя местные, как правило, тоже долго у нас не задерживаются: здесь ведь 3–4 часа до Москвы по хорошей дороге. Вот и сматываются. Зарплата-то в столице в три раза повыше будет.

— Неужели все в Москву едут работать?

— Нет, — вздыхает Владимир Константинович. — Некоторые вообще нигде не работают.

Есть в Старожилове одна компания: шатаются по поселку, пьют, бродяжничают. Для Фролова это отдельный повод для грусти — в этой шайке два человека, которых он в конноспортивный клуб ЦСКА отправлял учиться. С лучшими тренерами, спортсменами знакомил. Но не нужно им все это оказалось.

Как и большинству жителей Старожилова.

Поначалу заводские популяризировали лошадь как могли. Соревнования устраивали, конные праздники. Но народ не ходил.

— Неинтересна им красота. Компьютеры, мотоциклы, водка им нужны. А может, живут постоянно среди красоты — вот и замечать ее перестали.

— А туркам красота ваша интересна?

— Почему туркам? — изумляется Фролов. А потом смеется: — Больше баб рязанских слушайте!

 Турок-араб оказался депутатом Госдумы Игорем Морозовым. Вторым совладельцем значится поляк Весли Михальчик.

— Завод вложений, конечно, требует. По сути дела, Старожилово — это совхоз. Земли пахотной много. Крупный рогатый скот опять же… Надо все реформировать, вооружать техникой. Мы надеемся, что и на лошадей у хозяев внимания хватит.

Дети Де Ниро

Ильф и Петров, кинувшие в народ фразу «Кому и кобыла невеста», ни фига в кобылах не понимали. Местные, например, в женихах очень разборчивы. В этом году эту приятную повинность на заводе исполнял один из самых успешных отечественных жеребцов — чемпион Гепард. Пришлось ненадолго оставить спортивную карьеру: его прекрасная всадница Вера Минаева тоже делала перерыв — на рождение собст­венного малыша. Уж не знаю, кто этому больше радовался — домашние Веры или начкон Старожиловского завода.

Теперь Владимир Константинович потирает руки в ожидании увеличения поголовья. Появятся жеребята с чемпионскими генами… Очень он надеется, что природа войдет в бедственное положение российского конезаводства и на детях Гепарда отдыхать не станет.

«Разведение — дело не только неприбыльное, но и сложное. Лошади же не машины. Они живые. Случай так подкузьмить может…»

Любимица начкона Черига недавно произвела на свет кобылку от одного из лучших жеребцов Германии — Де Ниро. То ли еще будет, уверяет Фролов. Годик отдохнет, жеребенка выкормит, а потом еще лучше жениха ей найдем. На одном Де Ниро свет клином не сошелся.

— Разведение — дело не только неприбыльное, но и сложное. Лошадь же не машина. Они живые. Случай так подкузьмить может… Споткнулась, связку повредила — и прощай, спорт. От птиц шарахаются, от переизбытка энергии калечатся. Создал же их Бог такими! Некоторые операции лошадям только за границей делают. А у нас достаточно заворота кишок, и лошадь превращается в груду мяса.

Есть такая штука… Даже не знаю, как объяснить. Природа — устройство хитрое, своего не отдаст. Сколько хороших лошадей рождается, столько она и отыгрывает назад. Как в жертву забирает. Вот с Раздором история была. Какой жеребец вырос! Сказка! В тренинг к хорошему спортсмену Волкову попал. А потом в команду Виты Козловой (в «Прадар» — один из богатейших клубов страны). На первых стартах показал себя отлично. По всему выходило, что карьера его спортивная сложится. Последние два старта у Раздора в Польше были. И оба победные. Наша спортсменка Инесса Потураева сказала, что этого коня ей никогда не победить. И вот ехал Раздор обратно в коневозе, потянулся к другому коню — попал между решетками и задушился. Вот что это? Судьба, наверное.

От Романтикера и Имитации родился у нас отличный жеребчик. Но… Всегда с ними это «но». Заболел. Суставы пришли в такое состояние, что спорт для него оказался закрыт. Да что спорт! Вообще верховая езда. Куда девать такую лошадь? Только на колбасу. Спасибо, женщина одна приехала, говорит, не надо красоту такую на мясо сдавать, я его заберу деток лечить. И забрала. Детишки с ДЦП теперь на нем ездят. А он их, бедных, лечит.

Под конец фроловские разговоры все больше начинают отдавать мистикой. В нескольких его кобылах течет кровь Абсента, легендарного победителя Олимпиад. Владимир Константинович считает, что это не случайно: значит, Бог задумал, что именно в Старожиловском должны линию Абсента поднять. А там, глядишь, его потомки, как и прародитель, утрут нос соперникам. На самом высоком уровне. И снова золото медалей с неба посыплется. А старожиловские будут их собирать и в штабеля укладывать. А что? Чем не мечта? Тем более что линией Абсента никто не занимается и, наверное, не будет.

Фролов прихлебывает давно остывший чай. На фоне порт­ретов выдающихся лошадей. На одном — знаменитый Сметанка. Именно с этого жеребца началась племенная работа графа Орлова-Чесменского, отца-основателя русской верховой породы, придумщика мечты про самого красивого коня. Быстрого, как ветер. Черного, как ночь. Сметанка этот по недосмотру конюха свернул себе шею. А крепостной конюх покончил с собой — повесился в сенном сарае.

И почему это русские истории про лошадей всегда такие грустные?

Елена Макарова для «РР»

пос. Старожилово, Рязанская обл. — Москва

Фото: Варвара Лозенко для «РР»; РИА Новости

У партнеров

    «Русский репортер»
    №18 (18) 4 октября 2007
    Украина
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама