Мы все — ужасные националисты

Культура
Москва, 04.10.2007
«Русский репортер» №18 (18)
Британец Руперт Эверетт — частый гость в России. В начале 1990-х он провел 18 месяцев в станице Вешенская, где Сергей Бондарчук снимал свой «Тихий Дон», позже играл русского шпиона в ленте «Другая лояльность», тоже снимавшейся у нас. Сейчас Эверетт вернулся в Россию как специальный представитель Объединенной программы ООН по ВИЧ/СПИДу (ЮНЭЙДС)

Вы не раз бывали в России. Ваши впечатления от нынешнего посещения?

Многие вещи изменились, но многое осталось по-прежнему. Если говорить о ситуации со СПИДом и туберкулезом, то здесь огромное поле для работы. Например, нет единой базы данных по СПИДу: все называют разные цифры. Мне сорок восемь лет, я видел СПИД в Америке, в Европе, в Африке и знаю, как страх перед этой болезнью делает людей жестокими до зверства. Я считаю, что ситуацию можно изменить, только победив страх.

Вы посетили столько разных стран — что вы думаете о национальных различиях между людьми?

Проблема глобализации в том, что мы неожиданно оказались все в одной комнате — но с нацеленными друг на друга ружьями. Было гораздо проще сидеть в разных комнатах и целиться друг в друга оттуда. Это особенно чувствуется в России: люди здесь не очень-то любят иностранцев. Но это не только русские: англичане тоже страшные националисты, и французы… Все националисты. Одно из немногих моих положительных качеств — я дитя мира: я много путешествовал, жил в разных местах, а сейчас я нигде по-настоящему не живу, зато мне везде нравится.

И все-таки вы — дитя мира — сыг­ра­­ли очень русского героя. Как это было?

Ужасно. Я был последним в списке актеров, предполагавшихся на эту роль. Но никто не захотел ехать в Россию на такой срок. А я, поскольку я дитя мира, обрадовался перспективе провести здесь 18 месяцев. И это стало поворотным моментом в моей жизни. Сперва мне все казалось невозможным, первые несколько недель я был в депрессии, потому что не было телефонов, ресторанов — ничего из того, к чему я привык. И в съемочной группе все были такие замкнутые… А потом все изменилось: я провел лучшие полтора года в своей жизни, подружился с кучей людей и многому научился, особенно в профессии.

Чему же?

В Англии мы часто пытаемся играть Чехова, но не знаем как. В нем, как в русской душе, есть удивительная смесь горя и радости, и, чтобы играть Чехова, нужно в секунду переключаться с мыслей о самоубийстве на истерическое счастье. Мы, англичане, этого не умеем, а здесь такое видишь каждый день.

Вы говорили, что играть Григория Мелехова было трудно. Что именно было чуждым?

Казак в 1918 году, все его ценности, вся эта патриархальная, мачистская система, история любви Григория и Аксиньи… В ней столько насилия и нет ничего из того, что характерно для современных отношений мужчины и женщины. Да все было чуждым… Нужно быть одним из них, чтобы понять.

В России фильм посчитали слишком иностранным.

Он и был таким, хотя в нем есть вещи, которые ни один иностранный режиссер не смог бы сделать. В смысле дизайна это была Россия из «Березки», потому что художник — итальянец. Но Бондарчук был просто одержим казаками, он их обожал, знал, как они живут; он выверял каждую деталь в сценах праздников, например. Конечно, фильм получился не очень, хотя в нем есть эпизоды, которые мне нравятся. Но русская аудитория права: это нерусское кино. Бондарчуку приходилось идти на компромиссы: чтобы получить деньги на фильм, ему нужны были иностранные актеры… Да боже мой, Мюррей Абрахам — наполовину араб, наполовину еврей, казак из него весьма специфический. Он по большей части выглядел как скрипач на крыше.

Как тот опыт соотносится с вашим сегодняшним впечатлением от России?

У вас сейчас очень трудный период. Чувствуется какая-то шизофрения: коммунизм и капитализм, богатство и бедность.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №18 (18) 4 октября 2007
    Украина
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама