Мы подвешены на языке

Тренды
Москва, 15.11.2007
«Русский репортер» №24 (24)
Татьяна Черниговская — одновременно доктор биологических и филологических наук. Казалось бы, что общего? Биология — это, по идее, сплошь препарированные лягушки, а филология — поэзия и романтика… На самом же деле существует область, где самые «естественные» дисциплины вполне логично соединяются с самыми «противоестественными». Это когнитивные науки. Модное слово «когнитивный» дословно переводится как «знаниевый», то есть связанный с тем, как человек воспринимает, перерабатывает и порождает знания

Действительно ли в науках о человеке наметилась объединительная тенденция? Ведь казалось, что сужению специализации не будет конца…

Сейчас, на новом витке развития, мы возвращаемся к ситуации, когда были единая натурфилософия и единое знание. Стало ясно, что объекты, исследуемые наукой, настолько сложны, что с их изучением просто невозможно справиться в рамках какой-то одной дисциплины. Когнитивная наука, которой я занимаюсь, — очень хороший пример.

А как же классическое разделение на гуманитарное и естественнонаучное знание?

Нам нужно интегральное знание о человеке. Например, без учета данных биологии и психологии невозможно решить многие вопросы лингвистики. Ведь, как говорил Мераб Мамардашвили, мы не можем судить о том, какой Вселенная была в «чистом виде», до сознания. Мы как бы «подвешены» в языке.

Исследователи постоянно попадают в капкан собственного языка. Даже если мы используем одни и те же слова, в наших системах знаний они имеют разные значения. Очень много времени уходит на то, чтобы понять друг друга. Конечно, если вы занимаетесь гайкой № 25 от моста 3А, который только через Темзу, тогда все более или менее в порядке, поскольку вам не нужно обращаться к соседям.

Вспоминается породившая бурные споры гипотеза лингвистической относительности, утверждающая, что наше восприятие мира определяется языком. Позволила ли когнитивная наука по-новому взглянуть на эту теорию?

Конечно. Сначала ее хвалили, потом ругали, а теперь снова хвалят, симпозиумы устраивают.

Есть данные, подтверждающие эту гипотезу, есть опровергающие. Действительно, люди, говорящие на разных языках, живут в различных мирах. В английском языке есть такое время — present perfect, настоящее совершенное, а у нас его нет, и это делает картины мира разными. Русский человек предложение «Я прочел книгу» однозначно

соотносит с прошедшим временем, а англоговорящий ту же фразу «I have read the book» — с настоящим. Он как бы смотрит не в прошлое, когда он читал книгу, а говорит сейчас о книге как о прочтенной. В японском языке существует несколько тысяч названий оттенков цветов, на это нацелена культура. Глаза у нас у всех одинаковые, а категориальная сетка разная.

Но дело обстоит еще хуже: люди, говорящие на одном языке, тоже живут в разных мирах, потому что у них неодинаковый жизненный опыт, различные знания, психика, тип личности и культурный багаж.

А обратные утверждения о каком-то априорном знании, врожденной грамматике, объединяющей всех людей, — как они с этой позицией соотносятся?

Это два противоположных направления и в лингвистике, и в психологии, и в педагогике. Сторонники так называемой генеративной лингвистики: Хомский, Фодор, Пинкер и другие — ищут ген мышления, ген языка. А их оппоненты говорят, что это ерунда и все зависит от среды, в которой вырастает человек.

По мнению Хомского, язык возник внезапно, вследствие какой-то гигантской мутации, встроившей способность к синтаксису в наш мозг. В результате у нас появился некий «языковой орган» — врожденная система базисных универсальных правил. А Пинкер утверждает, что это был долгий эволюционный процесс, результат накопления мелких мутаций.

Но главный вопрос здесь — есть ли отдельный «языковой орган» в нашем мозге?

И как лично вы считаете: существует какая-то «языковая зона»?

Идея, что в мозге есть зоны, жестко отвечающие за какие-то конкретные функции, устаревает. Весь мозг занят всем. Возможно даже, он устроен по голографическому принципу, когда каждая часть в свернутом виде содержит в себе целое. Работа мозга представляет собой что-то вроде джазовой импровизации, для которой отовсюду собирают музыкантов: у них нет ни дирижера, ни нот, они собрались, сыграли и разъехались по домам, чтобы заняться другими делами. Чем сложнее эта сеть — состав исполнителей — тем более творческая перед нами личность, тем шире поле ассоциаций, тем вероятней и отклонения типа шизофренических.

Работа мозга представляет собой что-то вроде джазовой импровизации, для которой отовсюду собирают музыкантов: у них нет ни дирижера, ни нот

За способность к высокому полету приходится расплачиваться особенностями мозга. В 1997 году британский ученый Кроу опубликовал работу «Шизофрения как плата человека за язык» и с тех пор продолжает доказывать, что в процессе эволюции человеческий язык генетически был обеспечен теми же механизмами, которые вызывают шизофрению — исключительно человеческую болезнь. Но эти механизмы обеспечивают также неординарность мышления, широту ассоциаций, а значит, креативность.

Но ведь есть же и генетически запрограммированная специализация отдельных зон…

В мозгу, конечно, есть какое-то предзнание, и это, кстати, не обязательно синтаксис, грамматические правила. Сейчас ищут генетически присущую всем людям «ментальную грамматику» — набор не­осознаваемых правил, позволяющих мыслить, извлекать жизненный опыт, конструировать картину мира, а не только усваивать язык. Это могут быть какие-то концепты: категории начала и конца, верха и низа, понятия о движущихся объектах и неподвижных, одушевленных и неодушевленных, представление о том, что одни объекты могут вмещать другие…

Так виден ли конец старинному спору между сторонниками врожденных идей и теми, кто считает, что все зависит от культуры?

Дискуссия продолжается, в том числе и у нас в лаборатории. Но это не болтовня за чаем — точки зрения подкрепляются результатами сложнейших экспериментов. Но перспективы завершения спора пока не видно: и игроки, и аргументы с обеих сторон очень сильные.

Пока мы в основном касались спорных вопросов, но привнесла ли когнитивная лингвистика что-то действительно новое?

Конечно, когнитивистика не прос­то дань моде, а реальный шаг вперед. Зачем, спрашивается, лингвистам лезть к неврологам, сканировать мозг? У них что, своих дел мало? Но ведь лезут и тратят на это большие деньги. Чтобы выбраться из внутридисциплинарных споров, нужно оказаться в соседнем помещении.

Может быть, сканирование мозга покажет: здесь расположены глаголы, а там существительные, но я не очень-то в это верю. Глаголы и существительные придумали сами лингвисты и теперь возятся с ними. Но если найдутся такие пациенты, которые помнят глаголы, а существительные забыли, значит, это реальность. Сегодняшние данные о повреждениях мозга свидетельствуют, что человек может забыть словарь, но помнить грамматические правила или забыть грамматические правила, но помнить словарь. Это настоящий прорыв, ведь все наши учебники по грамматике писали мы сами. Воп­рос в том, что написано в мозгу и имеет ли это хоть что-нибудь общее с тем, о чем говорят лингвисты.

Ждете ли вы каких-нибудь открытий в ближайшие десятилетия?

Несомненно! Будут прорывы и в изучении генома, и в исследовании связи между языком и мозгом. Ведь язык — это не декорация к мозгу: он дает нам ключ к разгадке устройства мозга, а тот, в свою очередь, — ключ к изучению того, как устроен язык.

И что же, найдут ген, отвечающий за глаголы?

Сейчас вообще в моде поиски специфически человеческих генов. Шума вокруг этой темы очень много, но большая часть попадающих в прессу «сенсаций» — мура. Не потому, что этих генов нет, а потому, что их роль неправильно интерпретируется. В частности, недавно нам сообщили об открытии «гена разума», до этого — о «гене языка», точнее, «гене грамматики»… Действительно, речь при повреждении такого гена нарушается. Но этот же ген есть и у обезьян, и даже у крокодилов — он просто связан с коммуникацией. А наше существование обеспечивается работой всех генов.

В общем, все очень запутано: в мозгу триллионы связей, которыми никто не управляет, — это запредельно сложная система, самая сложная из известных нам. Это пропасть, в которую мы добровольно бросились. Я агностик, просто мне интересно заниматься этими исследованиями. Я не надеюсь, что однажды во вторник проснусь и мне откроется истина, как устроены мозг или язык. Если такое произойдет, то у меня есть знакомые психиатры — я тут же им сдамся.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №24 (24) 15 ноября 2007
    Конфликт
    Содержание:
    О Грузии — без злорадства

    Редакционная статья

    Афиша
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Репортаж
    Путешествие
    Реклама