Двое из яйца

Культура
Москва, 15.11.2007
«Русский репортер» №24 (24)
В России состоялись гастроли Фредерика Бегбедера и Мишеля Уэльбека. Именно гастроли: визит двух французских писателей, отважно обличающих бездуховность общества потребления, был разыгран по законам скорее поп- или рок-тура, чем интеллектуального мероприятия. Отечественная публика подыгрывала с энтузиазмом: почему-то в России эти мученики за идею куда популярнее, чем у себя на родине

— Да-да, вполне возможно, мы удалимся от мира, воспользовавшись примером Толстого…

Операторы и фотографы тихо рычат и пихают локтями толпящихся в проходах зрителей, защищая свои штативы. Те, что без штативов, давно уже пробрались ближе к сцене: стоя, сидя и лежа, на корточках и в коленно-локтевой позе они снимают двух великих писателей — Уэльбека и Бегбедера. Вспышки слепят великим глаза, но они терпят. На столиках перед ними россыпь журналистских диктофонов, призванных уловить и увековечить каждое слово, каждый грассирующий и носовой звук, каждый выдох и каждый вздох французских гостей — пока еще не поздно, пока они не удалились от мира, пока они здесь, с нами, в центре Москвы, в центре современного искусства на «Винзаводе».

— …Лично я очень ценю уединение, — сообщает месье Уэльбек, устраиваясь поудобнее на своем диванчике черной кожи.

У Бегбедера такой же диванчик. По обе стороны от диванчиков два плазменных экрана транслируют на весь зал увеличенных в несколько раз великих. Темноволосый демонический Бегбедер облачен в модный черный пиджак, имеет на щеках модную двухдневную щетину, глаза его возбужденно блестят, он обаятелен, подвижен и артистичен; у него жестокое похмелье — но он превосходно держится. Лысеющий Уэльбек сер лицом, на нем серая спортивная куртка, он мрачен и немного опух; у него жестокое похмелье — а может, все дело в природном сходстве с простуженным хомяком.

— …Я допускаю для себя такой же конец, как у Толстого. Допускаю, хоть это и грустно.

Вспышки фотокамер учащаются. Сочувственный вздох проносится по залу. Хоть это и грустно, я тоже сижу в этом зале, и мой диктофон тоже улавливает и увековечивает французские вдохи и выдохи, и фотограф «РР» тоже ищет хороший ракурс поближе к сцене: что поделаешь, они ведь приехали, эти двое великих, и, конечно же, их хочет видеть в журнале редактор, а редакторское слово — закон.

То, что здесь происходит, именуется публичными дебатами. На дебаты, впрочем, это мало похоже, по крайней мере если понимать слово «дебаты» в привычном смысле, то есть как «спор» или «прения». Оба гостя согласны между собою по всем вопросам (о да, мы живем в жестоком и бесчувственном мире потребления, о да, во всем виновата реклама, о да, мы пишем о фрустрации современного общества и, о да, в нашем обществе практически исчезла любовь), зрители весьма благосклонны к ораторам. Единственные публичные дебаты ведутся у входа на «Винзавод» — между толпой журналистов и читателей, желающих проникнуть внутрь, и группой охранников, выпихивающих всех наружу, ибо «мест нет».

Насчет мест — это чистая правда. Напрасно сетуют Уэльбек с Бегбедером, что, мол, в обществе нету любви. Может, там, у них, ее нету… В нашем обществе любовь есть, и она сильна. Мы любим Уэльбека и Бегбедера преданно и чисто, обоих вместе и каждого по отдельности. Не беда, что Бегбедер опоздал на сорок минут, не беда, что переводчик явился на час позже, не беда, что мест нет и мы будем стоять в проходах, не беда, что на два свободных ряда нам запрещают садиться: они «заняты» для спонсоров, как бывают заняты сиденья в пригородной электричке Москва — Петушки, только в электричке в таких случаях на сиденья кладутся игральные карты, а здесь — бумажки с надписью «Серебряный дождь». Не беда, мы простим, мы всех любим, и в руках у нас — букеты и книги, это книги великих авторов, после дебатов они нам их подпишут, наверное.

…Фредерик Бегбедер прилежно работает анфан териблем. Он требует принести ему на сцену бутылку водки («It’s there, in the car, bring it here!»), наливает себе и коллеге по борьбе с потреблением, говорит:

«Na zdorovje, Mishel!» — и они выпивают; зал взрывается рукоплесканиями…

— Что для вас значит Россия, господа? Какое место занимает она в вашей жизни? — задает тон Сергей Пархоменко, главред «Иностранки», издающий обоих авторов.

Спрашивает он неспроста: оба писателя приехали к нам «по делам». Бегбедер представляет свой новый роман «Идеаль», действие которого разворачивается как раз в России; Уэльбек ищет здесь недостающую сумму на съемки фильма по роману «Возможность острова» (как именно и где он их ищет, остается загадкой).

— О, Россия, страна моих снов и фантазий! — говорит Бегбедер.

— Русский человек так похож на Раскольникова! — делится наблюдениями Уэльбек. — Впрочем, это все штампы, штампы…

— Да, у нас есть некоторые штампы на ваш счет! — радостно поддакивает Бегбедер. — Dostoevski! Он во всем виноват!

А-а, так это они шутят, наши французские гости! Мы смеемся и аплодируем. Мы так любим их, этих обаятельных шутников.

А за что мы их любим так страстно? Может быть, они гениальны?

Тут перво-наперво стоит заметить, что они все же не однояйцевые близнецы. Уэльбек умен — Бегбедер в крайнем случае остроумен. Уэльбек не то чтобы глубок, но определенно вдумчив — Бегбедер поверхностен и не склонен к рефлексии. Уэльбек скорее все же про одиночество и разобщенность — Бегбедер скорее все же про магазины и клубы. Уэльбек скорее все же писатель: он всегда предлагает читателю аллегорию или метафору (в «Элементарных частицах» — новая раса счастливых людей, вся поверхность кожи которых превращена в эрогенную зону; в «Возможности острова» — цивилизация клонов, одиноко живущих в домах своих «предков» и встречающихся только в Сети). Бегбедер скорее все же рекламщик: даже о вреде слоганов он умудряется писать слоганами. Уэльбек уныл, мрачен и местами зануден. Бегбедер бодр, нахален и читается очень легко.

Оба явно помешаны на обществе потребления и женских половых органах — ни один, похоже, не гениален.

И все-таки мы их любим. Может быть, за то, что они злободневны?

От Тулы и до Хабаровска, от Норильска до Барнаула, от Сочи до Красноярска, вдоль и поперек, сикось и накось гнется огромная страна под тяжестью потребления и сексуальной раскрепощенности. Вологда и Сургут, Кимры и Сыктывкар устали от ночных клубов и круглосуточных гипермаркетов. В Саратове и Ефремове… Нет, не так?

За что же мы их тогда любим?

Может быть — такое ведь тоже бывает — мы любим их за то, что они нам отвечают взаимностью? Тогда это скорее касается Бегбедера: это ведь он написал роман о России…

Помимо плазменного экрана справа от Бегбедера установлен стенд с увеличенной обложкой его нового романа «Идеаль»: на белом фоне красуется яйцо Фаберже, вернее, лишь пол-яйца, ибо верхняя его часть представляет собой женскую грудь, как бы очищенную от фабержовых скорлупок. Из центра яйца на нас смотрит, пристально и чуть удивленно, сам автор романа.

Все это выглядит довольно противно; читая книгу, я даже завернула ее в газету («Из рук в руки» — о, этот жестокий мир потребления: то «продам», то «куплю»!), чтобы не видеть мясного яйца. Теперь же злосчастная сиська, увеличенная в несколько раз, преследует меня здесь, на дебатах… А впрочем, бог с ним, с дизайном — уж лучше перейти к содержанию.

Циничный рекламщик Октав, знатокам бегбедерова творчества известный по роману «99 франков», на сей раз засылается автором в далекую Russie, дабы отыскать в сей чудесной стране идеальное женское «рекламное лицо» для французского монстра косметической индуст­рии, а заодно исповедаться в храме Христа Спасителя. Октав выполняет задание автора с блеском: все малолетки России подвергнуты тщательному осмотру, ощупыванию и оглаживанию, рекламное лицо найдено и даже поначалу достойно любви, батюшка — вместе с читателем — посвящен во все подробности половой и общественной жизни героя; сам же герой, ни той, ни другой своей жизнью не удовлетворенный, совершает теракт, выражая тем самым протест.

«Никто так, как русские, не взобьет вам яйца и не отдастся с таким самозабвением, разве что, может быть, одна марокканка, в которую я был когда-то влюблен, вот только имя ее забыл. Три четверти века секс был единственным развлечением русских (не считая водки и стукачества)…»

Да, русские женщины оценены по достоинству: «Никто так, как русские, не взобьет вам яйца и не отдастся с таким самозабвением, разве что, может быть, одна марокканка, в которую я был когда-то влюблен, вот только имя ее забыл. Три четверти века секс был единственным развлечением русских (не считая водки и стукачества), в результате они разработали уникальную технологию…» — но все же ни человечности, ни настоящей любви француз не находит в этой великой и огромной стране. Судите сами: и в клубах, и на дискотеках, и в банях, и на светских приемах, и на частных вечеринках у олигархов искал — и вот тебе на, никакой человечности! Все только продажные девки и малолетние шлюхи, стремящиеся попасть на страницы модных журналов, — ну прям как во Франции, вот ведь досада. Во Франции-то ведь тоже искал — и в клубах, и на дискотеках, и в банях… «Странно, что он еще в помойном ведре у себя не поискал», — сказал как-то один критик — не про Бегбедера, но Бегбедеру подходит.

…Так что там с ответной любовью? Кажется, есть. По крайней мере, на граждан РФ французский писатель взирает весьма дружелюбно: какое забавное племя! мон дье, какие туземки! а туземцы-то — ты подумай, они ездят на немецких машинах! правда, у них тут есть эф-эс-бэ… но это ничего, это даже пикантно…

Так за что мы их любим, редактор? Этих двух великих французов?

Вероятно, дебаты на «Винзаводе» не помогут нам разобраться. Это слишком многолюдное сборище, а нам требуется интимный контакт. Тет-а-тет, как говорят сами французы. Интервью, как говорят англичане… Редактор ждет интервью.

Прости меня, о редактор. Интервью в этом номере не будет. Фредерик Бегбедер был нетрезв: он отменил интервью, дабы не запятнать своей чести.

А Мишель Уэльбек был трезв. И он дал интервью, только вот, как бы это сказать… В общем, так: мы сидели во тьме (месье Уэльбек в тот вечер невзлюбил электричество — что поделать, капризы великих!), в его гостиничном номере. Месье был задумчив и подавлен, он говорил мало — переводчица еще меньше. Она переводила «лишь суть», суть же сводилась к несовершенству нашего бытия. По мнению месье Уэльбека, Европа прекратила свое существование в 45-м году, миром правит Америка с ее гребаной либеральной системой, либерализм сожрал прежний мир, разрушил христианские устои и подсунул вместо религии культ потребления. Даже музыка, даже произведения искусства называются нынче продуктами. А месье против этого. Он против системы. Вот, собственно, все.

— Но вы сами — ваши романы — разве они не продукты? Они ведь лежат в супермаркетах, их издают огромными тиражами, их покупают, потому что так сейчас модно… Вас воспринимают как модный продукт, вы ведь в курсе?

Повисла неловкая пауза.

— Это что, переводить? — удивилась вдруг переводчица.

— Конечно переводить.

Укоризненно покачав головой, она чирикнула несколько слов: перевела самую суть.

— Я не продукт, — поджал губы месье. — Французский писатель не бывает продуктом. Я не часть мира потребления. Я сильнее системы.

Он был явно раздражен и обижен.

Хорошо быть «не частью мира потребления», когда твои книги приносят тебе миллионы.

Хорошо рассуждать о судьбе Толстого, сидя на диванчиках под прицелами телекамер.

Хорошо напиваться в модных ночных клубах — не для удовольствия, а, конечно, для дела: не придя в клуб, поди покритикуй его гневно, а придя в клуб — попробуй-ка не напейся!

Хорошо обличать систему — как чукча: что вижу, то обличаю, — нимало не заботясь о том, чтобы самому прежде стать элементом другой системы.

Хорошо жить на острове — на ужасном, жестоком острове — и ненавидеть его, и клеймить, и презирать, и стыдиться — но не сесть в свою утлую лодку и не уплыть к горизонту, потому что жители острова платят тебе за твою ненависть и презренье зарплату.

…Все вышеизложенное — всего лишь мой субъективный взгляд, о редактор. Никоим образом я не претендую на истину в последней инстанции. Не в качестве подтверждения своей правоты, но в качестве разве что оправдания осмеливаюсь заручиться литературной поддержкой отечественного писателя. Его зовут Виктор Пелевин, и любим мы его почти так же, как двух наших французских гостей, и это фрагмент из его повести:

«Уэльбек, этот живой французский ум, обращает было свой взор к тайне мира, но уже через абзац или два срывается и барахтается — надо полагать, не без удовольствия — в очередной слепленной из букв п-де… В отличие от авторов, которые работают по справочникам и энциклопедиям, мне два или три раза в жизни действительно доводилось стоять лицом к лицу с п-дой, глядя прямо в ее тусклый немигающий глаз, поэтому эротические периоды Уэльбека кажутся мне несколько надуманными, умственными, показывающими блестящее знание теории, но обнажающими досадную нехватку практического опыта. Впрочем, б-г с ним. Я не стану упрекать его в том, что он эксплуатирует сексуальную фрустрацию французского обывателя. Но не потому, что нахожу главную ноту его романов безжалостно точной, а потому, что нет слов, какими я мог бы выразить, насколько мне по х-ю французский обыватель».

Фото: Олег Никишин/Epsilon для «РР»

У партнеров

    «Русский репортер»
    №24 (24) 15 ноября 2007
    Конфликт
    Содержание:
    О Грузии — без злорадства

    Редакционная статья

    Афиша
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Репортаж
    Путешествие
    Реклама