Дива дивная

• Саша Денисова

Лично мне и моим соседям лет двадцати спектакль понравился. Зал полный, известные люди играют. Ботаны обрадовались Михаилу Шацу — заржали, а «дядьку седого» рядом с ним не признали (это был Будрайтис). Адомайтис тоже прошел незамеченным — другое поколение, другие герои.

Свой спектакль братья Пресняковы делали под Гурченко. Встречаются в пабе президенты России и Соединенных Штатов с британским премьер-министром, и эффектная дьяволица в генеральском костюме объявляет им о грядущем конце света. А потом со словами «Спецэффекты — это дорого, а у нас все натуральное!» Людмила Марковна (дьяволица, естественно, она) показывает залу грудь вполне приличной лепки.

Новая драма пытается найти пути сцепления со старыми мастодонтами сцены и кино. Мастодонтам тоже важно быть интегрированными в процесс современный. В результате новая драма может и хорошего актера ввести, и эксперимент поставить, и внимание привлечь. Ну и пусть знаменитость перетянет славу на себя, зато слава эта будет практически вселенская. Вон Александр Филиппенко, согласившись сыграть в «Практике» у молодого режиссера Александра Вартанова, долго боялся провала. А потом оказалось, что это вовсе не провал, а слияние и поглощение — старого доброго теат­рального актера и новых смыслов. И, кстати, вполне удачное. За исключением одного: из Филиппенко так и хлещет гуманизм шестидесятника — и это в современной-то ироничной британской пьесе-карикатуре на медийную эпоху. Аналогичная история с Сергеем Шакуровым у Кирилла Серебренникова в спектакле «Антоний и Клеопатра». И это в технологичной, жесткой постановке! Старая школа и просто человеческая старость — пусть обаятельная, профессиональная, но мощная и все заглушающая — так и лезет на первый план. Вот такой конфликт интересов.

Пресняковы — хорошие драматурги, но не режиссеры. Они не понимают, куда чего на сцене приткнуть. И, в частности, Людмилу Марковну. В «Пабе» она хохочет, выдувая круглое клокочущее «о», басит, взмывает от баса к высоким нотам, жеманничает, солдафонничает, смежает очи и закатывает их — словом, виртуозно демонстрирует весь широкий диапазон себя самой. Как и во многих своих ролях.

Зачем все это Гурченко? Так это же ее бенефис. А бенефис — дело серьезное. Видимо, Людмила Марковна искала что-то, что смогло бы прогреметь. Ну, где она играла последние годы? У Райхельгауза или Житинкина. И ходили на это свои, преданные — режиссеру ли, актеру ли, прошлому ли — зрители. В цент­ральных газетах об этом не писали и бучу не устраивали. А здесь — возвращение всенародно любимой артистки.

Она часто говорила в интервью, что театр не любит. Что ушла из «Современника» потому, что надоело играть пожилых тетенек с примусом, поскольку примусом она уже овладела в совершенстве.

Вообще-то она права. Гурченко — дива. А дива и постмодернизм — несовместимы. Актрисы с такой гипертрофированной женственностью могут существовать лишь в конструкции, подразумевающей жизнеподобие. В мире, где можно выходить, кутаясь в боа и петь арию Настоящей Женщины. Вот только этот мир ни в коем случае не должен ставиться под сомнение. Дива не может сущест­вовать в пространстве пародии и карикатуры. А у Пресняковых все как раз вывернуто наиз­нанку, все — карикатура с прицелом на притчу, только вместо притчи по уткам постреляли: по текущему и мгновенно устаревающему, то есть по политике.

Почему не получилось? Да потому, что разные это искусства — то, прежнее, и это, новое. С разным языком и месседжем. «Рецепт ее молодости» безвозвратно скрылся за горизонтом. Тоска по советскому кино бессмысленна, к нему нельзя вернуться не только технологически: базис уже не тот для такой надстройки. Гурченко играет как большая актриса — с размахом ушедшей эпохи. А новая драма идет в другом направлении, присматриваясь к новому маленькому человеку — забулдыге-слеса­рю, «манагеру», олигарху, бомжу, подростку из трущоб. К его языку, простому и корявому.

За то, что Гурченко в это ввязалась, ей отдельный респект. Она — стойкий оловянный солдатик. Пример того, как можно у разных режиссеров оставаться собой — то есть дивой в истинном и уже утраченном значении этого слова.

В финале спектакля Гурченко поет — со всеми своими фирменными вибрациями и придыханиями — песню Земфиры «Не уходи». Когда это слышишь, сложные чувства испытываешь. Если бы кто-нибудь из новых дра­матургов написал пьесу о жизни див, тогда, наверное, новое и старое искусство слились бы в экстазе. А пока остается ругать молодых — Пресняковых — и восхищаться Гурченко. Она уже как солнце — оценки не требует.

• Что говорят нам то и дело всплывающие образы Советского Союза
• Мировой ИТ-лидер в альянсе с топовым актерским ВУЗом ставит необычный спектакль
• «Происходит всеобщая фестивализация театральной жизни и разрушение границ между театральными национальными культурами», - Марина Давыдова, главный редактор журнала «Театр», арт-директор фестиваля NET.