- «Русский репортер» №25 (55) /
- 03 июл 2008, 00:00
Философ и политик 3
Философ (Александр Филиппов): У нас есть одна очень скверная традиция — еще с ельцинских времен первое лицо государства демонстративно устраняется от дебатов. Таким образом статус политического разговора о серьезных вещах оказывается резко понижен. А между тем независимая публичная дискуссия просто необходима.
На последних думских выборах дебаты выглядели жалко. Не из-за низкого уровня их участников, а потому, что главная партия страны, люди, принимающие решения, демонстративно отказались от дискуссии. Ситуация повторилась и на президентских выборах. Это негативно сказывается на культуре разговора.
Вместе с тем очевидно, что публичный, рациональный, деловой и предметный разговор никогда не был и не может быть разговором всех со всеми. С этим связана одна из главных проблем либерально-демократического устройства общества, которая стала очевидна еще в начале ХХ века. Либеральное устройство делает ставку на состоятельное образованное меньшинство. И оно создает для себя пространство рациональных дебатов — место, где можно занимать противоположные позиции и дискутировать по сути дела. Но по мере так называемой демократизации, подключения к политической жизни все более широких масс возможность рациональной дискуссии становится все менее реальной. Проблема стоит очень остро: с одной стороны, необходимо сохранить пространство для рациональной дискуссии, а с другой — взаимодействовать с широкой демократической средой, у которой больше эмоций, чем рациональности. Но дело даже не в эмоциях. Даже если бы все были Декартами — все равно миллион Декартов не может дискутировать содержательно, так, чтобы это имело нормальные политические последствия. Они будут дискутировать всю жизнь и ни о чем не договорятся, а тем временем все рухнет.
Обычно элиты апеллируют к «стоящим за ними» массами, что позволяет им на самом деле ни с кем ничего не обсуждать. Аргументация примерно такая: «Я же не от себя говорю, а выражаю чьи-то интересы». И есть огромный соблазн представить любой управленческий институт в виде машины, которой управляет рациональный бюрократ. Он: «Вот, смотрите, это — машина, но она будет нормально ехать, только если правильно ею управлять. Если вы не умеете ее водить, отойдите в сторону — я вас повезу».
Иными словами, исходя из посылки, что большинство людей не в состоянии принимать рациональные решения, власть начинает сама их принимать, безальтернативно. И получается: есть более эффективный менеджер, есть — менее эффективный, но нет политического стратега, который мог бы сказать: «Вот здесь ввиду опасности заноса надо сбавить газ, а здесь, наоборот, прибавить, а тут вообще надо ехать в другую сторону». Но поскольку мы живем в стране все еще довольно образованной, такой подход грозит потерей сцепления между властным и имущим классом, с одной стороны, и образованным классом, с другой. До известного времени все это будет обходиться без последствий, но наступит момент, когда эти последствия проявятся.
Политик (Владимир Плигин): Наиболее рациональное решение может быть достигнуто за счет будущего качества машины. Но участие каждого в социальном процессе — это не утопия идеалиста, а насущная потребность. Потому что если начнется массовое отторжение у людей, полагающих, что с ними не считаются, то какой бы эффективной машина ни была, она все равно разладится.
Попытка найти способ включения в обсуждение важных государственных вопросов если не всех поголовно, то очень многих всегда была характерна для российского общества. Это было и в дореволюционной России, хотя тогда дискуссия шла в основном внутри имущего класса. И в советское время, когда все общество было пронизано «инструментами» для разговора. Такими инструментами — не будем сейчас говорить об их качестве — были собрания комсомольских и партийных организаций, районных активов, наконец, партийные съезды, на которых, правда, никакого пространства для открытой дискуссии уже не оставалось.
Сейчас, возможно, единственным таким инструментом для многих является телевидение: там президент общается с народом посредством «прямых линий», там оглашаются его послания к Федеральному собранию. Многие политтехнологи считают, что этого достаточно, потому что к этому добавляется обсуждение того, что показывают по телевизору, в кругу семьи. Но здесь встает проблема отторжения целыми слоями населения той информации, которую они слышат по телевидению, и их несогласия на такую форму диалога.
Следующая проблема — это снижение качества диалога из-за отказа основных игроков принять в нем участие.
Еще одна сложная проблема — формирование оппозиции. У нас существует несколько традиций. Одна из них — постоянное жесткое разделение на «мы» и «они». Вторая — очень высокая степень персонализации власти. Поэтому диалог возможен, только если созреет такая оппозиция, которая будет не отрицать существующее общество, а жить внутри этого общества, требуя его перестройки в лучшую сторону.
А вот когда один из лидеров оппозиции, выступая в собственной стране, дает интервью на иностранном языке, общество начинает такую оппозицию отвергать. Да и сам этот человек явно рассчитывает не на это общество, а на какую-то совсем другую модель его построения.
Но для формирования качественного диалога необходима действенная оппозиция. Конституция гарантирует права оппозиции, но, возможно, необходимо более детально прописать некоторые из них — вроде формирования формального теневого правительства или чего-то в этом роде. Тогда и появится диалог.
Хотя я согласен: если в нем не участвовать, то он может так и не начаться. Пока основной мотив для уклонения от этого диалога заключается в том, что он, как правило, ограничивается аргументацией вроде «сам дурак». Мне неоднократно приходилось участвовать в подобных перепалках, но я старался не обращать на это внимание. Когда тебе предлагают выпить яду или посидеть в тюрьме, называют тебя инопланетянином или монстром, ты со временем начинаешь относиться к этому довольно легко, потому что понимаешь, что это адресовано не тебе лично, а связано лишь с твоей функциональной позицией. Это, конечно, тоже плохо, но если тебе кажется, что ты прав, то лучше всего доводить аргументацию своей позиции до конца, не обращая внимания на такую критику.
Но не всем удается так отстраниться. У нас очень часто люди обижаются на критику именно лично. Мне рассказывали, как Анатолий Лукьянов и какой-то его принципиальный оппонент вместе ехали в лифте и обсуждали поэзию Серебряного века. И свидетель их разговора, знающий о неприятии собеседниками позиций друг друга, подумал, что они должны, наверное, вцепиться друг в друга прямо в лифте.
С одной стороны, не вступать в дискуссию в таких условиях — рационально. Но, с другой стороны, механизм дискуссии в обществе утрачен и сведен к диалоговым схемам, предлагаемым телевизионным форматом. Более серьезного диалога просто нет. В результате нарастает взаимное раздражение.
Надо учитывать и еще один момент: политика практически ушла из трудовых коллективов. Сейчас она начинает туда возвращаться в форме забастовок, т. е. в форме участия профсоюзов, но это тоже не диалоговая схема, а предложение конфликта.
Сегодня я вижу возвращение российской интеллигенции в привычное для нее русло — отторжения от власти и противопоставления себя ей. Власть это понимает и ищет способ решения этой проблемы.
Философ: Мне кажется, важно еще вот что. Во-первых, неверно было бы говорить, что дискуссий у нас вообще никогда не было и вот теперь настало время их завести. Они у нас были. Я имею в виду поздние горбачевские годы.
Тогда существовал такой феномен, как содержательная дискуссия. Те дискуссии тоже имели много неприятных особенностей, в том числе и тех, о которых вы говорили, но все-таки они были содержательными. И в начале ельцинского правления они были.
Политик: В позднегорбачевских дискуссиях была одна большая опасность. Очень часто власть как участник диалога оказывалась на равных с другими его участниками, не выдвигая серьезных аргументов. Например, власть вынесла в телеэфир дискуссию по поводу Нагорного Карабаха, совершенно не подготовившись ни исторически, ни политически, ни с точки зрения методов решения вопроса. И это привело к войне.
Философ: С этим я согласен. Но я бы записал это как аргумент в свою пользу. Помню, как на Съезде народных депутатов выступил Аркадий Вольский, который был ответственным от ЦК за урегулирование этого конфликта, и попросил поменьше публично это дело полоскать, потому что вопрос настолько тонкий, и каждое публичное выступление на эту тему, в том числе и на съезде, может иметь опасные последствия. Его никто не послушал, и началась война. Так вот я как раз и говорю о том, что нужно вырабатывать культуру ответственной дискуссии и понимания того, что и когда можно или нельзя выносить на общественное обсуждение.
Политик: Здесь есть еще один нюанс. Если страна имеет достаточно длительную историю кризисов институтов власти, они иногда играют положительную роль. Например, в Италии институт власти постоянно находится в состоянии кризиса, но несмотря на это и благодаря высокому развитию среднего класса и бизнес-сообщества этот кризис не имеет разрушительных последствий. Может, это и крамольная мысль, но я совершенно искренне думаю, что и украинская ситуация в этом смысле неплоха.
Философ: И я так считаю.
Политик: Это дает ощущение активности жизни, путь даже в виде анекдотов про власть. Но вся проблема в том, что есть ряд стран, которые, к сожалению, не могут себе этого позволить.
Например, США. Или Россия.
Философ: Хорошо, допустим. Но мы видим, что тогда происходит. Пока существует политическая конкуренция, возникает и пространство для содержательной дискуссии. Потом эта конкуренция исчезает, и дискуссия переносится куда-то в другое место. Но дискуссия — помимо выработки более рационального решения, чем то, которое может предложить один человек, — является способом повышения чувствительности к большому блоку проблем.
Возьмем, к примеру, дебаты между представителем господствующей партии и оппозиционером. Оппозиционер в глубине души может принимать многие резоны своих оппонентов, понимать, что он на месте властей поступил бы так же, но он занимает другую позицию, он в оппозиции, он должен противоречить. И эта вынужденная необходимость противоречить является благодетельной. Потому что он должен искать контраргументы.
Но дискутирует всегда образованный и обеспеченный человек. Тому, кто озабочен собственным выживанием, не до дискуссий.
Политик: Но и он, часто перенапрягаясь, делает все, чтобы хотя бы его дети уже могли участвовать в дискуссии.
Философ: Это правда. Но посмотрим на это с другой стороны. Допустим, приходят в Думу некие миллионеры и начинают там дискутировать с другими миллионерами. При этом нет ничего страшного в том, что кто-то из них говорит от имени обездоленных, потому что их голос должен же быть кем-то представлен.
Политик: Такой миллионер рационален. Если он перестанет говорить с этих позиций, то окажется изолирован от общества.
Философ: Согласен. Но посмотрим, что происходит. У нас, во-первых, налицо тенденция к понижению содержательности публичных дискуссий. А во-вторых — к формированию негибкой социальной структуры, в которой заблокированы очень многие лифты социальной мобильности, отсутствует готовность к представительству интересов низших социальных групп на уровне властного, образованного, имущего меньшинства и нет перспектив подъема к местам коммуникации тех, кто мог бы представлять интересы неуспешных и недовольных.
Политик: Если вы сейчас отражаете общее мнение, то это вообще-то очень страшно. Но мне кажется, что картина не такая мрачная. Если говорить о коммуникации, то усилия для ее оживления прикладываются. В том числе на уровне законодательства.
Философ: С моей точки зрения внешнего наблюдателя, политические решения в последние годы принимаются в большой мере на основе соображений тактических и ситуационных. Крайне незначительную роль играют соображения стратегические и идеологические. От идеологии отказываются, потому что она к чему-то обязывает. Всякий раз принимается решение наиболее эффективное в данный момент, а не продиктованное идеологическими ценностями, и не такое, от которого нельзя отказаться, поскольку оно вытекает из давно существующей стратегии.
Не хватает времени, чтобы зафиксировать нерушимые ценности, идеологические рамки, стратегию. Но, может быть, это и хорошо, что его не хватает? Ведь все, что до сих пор было условием успеха, может обернуться против тех, кто его достигал, если они станут себя ограничивать.
Политик: Стратегия вообще опасна в сложных обществах. Предложить столь разношерстному в национальном, религиозном и цивилизационном смысле обществу, как наше, какую-то общую ценность, которая автоматически объединяла бы всех, крайне сложно. Хотя, с моей точки зрения, такая ценность есть, но как угроза. Я считаю, что ни один из народов, проживающих на территории нашей страны, изолированно не выживет. Его сметет другой цивилизационный поток. Он будет вынужден вступить в какой-то другой союз. Но тот союз, в котором он находится сегодня, наиболее адекватен с точки зрения сохранения его культуры, интересов и продолжения его жизни.
Эта ценность приводит к другой, правда, с ее содержанием надо очень предметно работать. Я имею в виду понятие «великая Россия». Но как только об этом заговоришь, становится ясно, что движение к этой цели потребует жертв и уж как минимум изменения подхода, в том числе и к проведению социальной политики. В особенности если неправильно понять слово «великая».
Национальная идея — это очень важно. Но я много раз наблюдал, как обсуждение ее превращается в какое-то зазеркалье или плохую комедию. Особенно в 90-е годы, когда на эту тему рассуждали буквально все известные люди. Может быть, несчастье идеи в том и заключается, что ее часто вырабатывают люди, ну совершенно для этого не подготовленные.
Следующая ценность — это ценность комфортного государства. Государства, где ты защищен и где с тобой считаются. Здесь нужно отдать должное США. Практически каждый там может сказать: «Со мной здесь считаются. Я налогоплательщик, поэтому эти парни из Вашингтона мне обязаны». У нас такое ощущение у людей пока не сформировалось. Это, наверное, стратегическая ценность.
Философ: В нашей стране достоинство человека как налогоплательщика вообще не может стать самоочевидным. Благосостояние нашего государства не держится на вкладе налогоплательщиков. Если государство получает от меня налоги, то только потому, что перед этим оно дает мне часть своих доходов в виде зарплаты. А средства для ее выплаты у него есть благодаря взиманию природной ренты у экспортеров нефти и газа.
У нас огромное число людей живет за счет того, что государство отщипывает им кусочки этой природной ренты в тех размерах, которые оно считает правильными. И когда кто-то встает в гордую позу и заявляет, что он нанял это государство как налогоплательщик и потому оно обязано ему служить, все понимают, что это полная чепуха. Государство уверено, что раз оно меня кормит, то оно купило с потрохами не только мое тело, но и мою душу. И оно очень удивляется, когда я высказываю какие-то сомнения в его эффективности. Ведь оно полагает, что я и жив-то только потому, что оно считает нужным сохранять мне жизнь, вместо того чтобы просто поставить у «трубы» дивизию солдат и перекачивать все туда, где цветут апельсины.
Политик: Ну, отщипывание это или удовлетворение законного права — можно поспорить.
Философ: Когда мы говорим о комфортном государстве, мы должны понимать, что существующая сегодня стабильность связана с тем, что государство в известной степени уже является комфортным. В том числе благодаря состоявшейся на наших глазах революции потребления. Представить себе, что толпы людей, набравших потребительских кредитов, побегут штурмовать Кремль, глупо. Они думают не о том, что надо Кремль штурмовать, а о том, как кредит вернуть, а потом взять следующий.
Политик: В этом нет ничего плохого.
Философ: А я и не говорю, что это плохо. Плохо то, что миллион потребителей не образует солидарного сообщества. Оттого, что все они потребляют, они не стали любить друг друга. И любые стратегические изменения в нашей ситуации связаны с угрозой комфортному государству. В этом смысле «великая Россия» и «комфортное государство» противоречат друг другу. Но потребление невозможно увеличивать до бесконечности. Развитые страны с этой проблемой уже столкнулись. Сейчас мы повторяем их путь. Самый верный способ сделать человека спокойным, лояльным гражданином — это сделать его потребителем, постоянно наращивающим свое потребление. Но с этим шутки плохи. Что произойдет, если он недопотребит? Или вы захотите его на что-нибудь мобилизовать, а он скажет: «А я не хочу, я хочу потреблять». Здесь начнут работать все те вещи, которыми мы сейчас пренебрегаем, а именно: ставка на человека как универсального потребителя, уверенность в том, что, чтобы заткнуть ему рот, надо запихнуть туда кусок хлеба с черной икрой. Но он его проглотит и будет болтать дальше. А вот о чем — о том ли, где взять следующий кусок, или о чем-то еще, — мы пока не знаем. Надо быть к этому готовыми.
Политик: Вы сузили смысл понятия «комфортное государство». В ряде случаев «великое государство» и «комфортное государство» противопоставлять нельзя. Потому что комфортно может быть и от предсказуемости завтрашнего дня. А это как раз может гарантировать великое государство. Серьезнейшая угроза, с которой в ближайшее время столкнется наше общество, — не внешняя, не угроза изменения климата, а борьба за людей. Мы должны изменить общество так, чтобы оно было удобным для жизни.
Философ: Поскольку проблема социального неравенства у нас не решена, есть большие группы людей, чьи доходы и статус понижаются. Во-первых, это большая группа образованных людей, чувствующих, что они не могут заниматься тем, к чему у них призвание, именно в силу полученного образования. Во-вторых, есть потенциальные жертвы революции потребления, привыкшие к относительно высокому уровню жизни. Развивайте потребительские кредиты — и вы получите миллионы людей, живущих не по средствам. Все будет хорошо до тех пор, пока вы не потребуете вернуть долги.
Есть тревожное ощущение, что мы сейчас живем в весьма благостный период, но непонятно, как долго он продлится. Не исключено, что, оглядываясь на это время, многие потом будут называть его золотым веком. Нынешний период может быть началом серьезного нисходящего, а не восходящего движения.
Политик: Может быть, многие не согласятся, но золотым веком можно назвать скорее 1968–1982 годы. Сейчас очень много проблем — это и пенсии, и лекарства. Но о золотом веке можно говорить в том смысле, что есть предсказуемость и возрождение гордости за то общество, в котором ты живешь. Это началось года четыре назад.
Философ: В этом, наверное, и есть разница между политиком и философом. Первый является делателем и оптимистом вопреки всему, а другой смотрит в будущее с плохо скрытой тревогой.
Фотографии: Алексей Майшев для «РР»
- Редакционная статья
- Спустя два года после предоставления первого пакета помощи Греции риск выхода этой балканской страны из зоны евро высок как никогда. Поиск сценариев выхода из кризиса — или распад, или новый виток интеграции — активизируется по мере усугубления проблемы. Хватит ли у европейских политиков воли и времени?
- Стена. Плачу
Необходимо зарегистрироваться или авторизоваться, чтобы оставить комментарий.
Чтение нынешних философских журналов производит удручающее впечатление. Чем только не занимаются наши философы! Их интересует всё, что угодно, только не коренные философские проблемы нашего сегодняшнего российского бытия. А если кто-нибудь и прикасается к этим проблемам, то в основном задаёт вопросы себе и окружающим. “Кто мы?” “Откуда мы взялись?” “Что у нас за общество?” Перечень вопросов можно продолжать. И завершается он сакраментальным вопросом типа “Кто возьмётся ответить на эти животрепещущие вопросы?” Философы уверены, что никто не возьмётся. Значит, можно и дальше делать вид, что занимаешься серьёзной работой, настоящей философией. И, между прочим, регулярно получать за эту “работу” свою зарплату. И не только зарплату. Некоторые ухитряются за свою беспомощную философию добывать учёные степени, почётные звания, престижные премии и награды. Главное здесь - не наука. Здесь важно вовремя оказаться в нужном месте и подыграть нужным людям.
Но гораздо хуже другое. Эти философы уверены, что без ответа на обозначенный выше главный вопрос бесполезно пытаться сколько-нибудь серьёзно анализировать нашу действительность, не говоря уже о попытках выработки конструктивных политических рекомендаций. Эту эстафету беспомощности философы передают нашим политологам. Последние занимаются пережёвыванием нашей хроники или выдумывают внешне привлекательные, но абсолютно ненаучные и нежизненные “концепции”. Они без конца мелькают в СМИ и создают впечатление собственной значительности и незаменимости. Случайно ли такое положение? Нет, конечно. Таково многолетнее состояние наших общественных наук. В такой ситуации трудно рассчитывать на успех научных форумов, круглых столов и новомодных мозговых штурмов. Они не могут заменить серьёзных научных исследований.
Однако, благодаря современным междисциплинарным исследованиям, дело постепенно сдвигается с точки замерзания. Сегодня ни одна из общественных наук уже не может рассчитывать на серьёзные результаты без опоры на интеграцию научных знаний о природе, человеке, обществе, без конструктивного взаимодействия различных научных дисциплин. Философия - не исключение. По своей сущности “царицы наук” она призвана анализировать и обобщать явления, изучаемые экономикой, историей, социологией, психологией. Более того, сегодня уже не обойтись без переосмысления и нового исследования фундаментальных законов общественно-экономического развития, объективно предопределяющих наше прошлое, настоящее и будущее. Иными словами, не обойтись без новой философской концепции сущности современного общественного производства, без активного вторжения философии в классическую политэкономию.
Общественное производство - это очень сложная многофакторная система, с множеством обратных связей, постоянно изменяющаяся во времени. В этой системе действуют люди, машины, природные ресурсы, разнообразные продукты производства, окружающая среда. Здесь осуществляется совокупность параллельно-последовательных и взаимосвязанных процессов: физических, химических, биологических, экономических, экологических и многих других. И приблизиться к пониманию основных законов, определяющих эту сложную систему, нельзя лишь теми традиционными средствами, которые столь привычны нашим штатным экономистам и социологам. Пришло время серьёзных междисциплинарных исследований.
Мы не будем здесь рассматривать междисциплинарные аспекты естествознания. Это самостоятельная интересная тема, но подходы здесь общепризнаны и чаще всего не вызывают серьёзных споров. Иное дело - взаимодействие гуманитарных наук и естествознания, гуманитарных наук и математики. На этом поле уже сломано множество копий, и сражение продолжается. Хорошо сказал об этой проблеме Владимир Иванович Вернадский. Отметив, что у нас пока нет ни социальной физики, ни социальной механики, он поставил вопрос: является ли это следствием коренного различия природных и общественных явлений или для этого просто ещё не пришло время? Его ответ был вполне оптимистичным (В.И.Вернадский. Избранные труды по истории науки. - М.: Наука, 1981, с. 223). Но он был не первым, кто интересовался этой проблемой. Известно, что ещё Фридрих Энгельс в “Диалектике природы” сожалел о том, что политическая экономия - это “совершенно чуждая нашим естествоиспытателям область” (К.Маркс, Ф.Энгельс. Сочинения, 2-е издание, том 20, с. 422). По мнению Джона Бернала, при всех очевидных различиях общественных и естественных наук, они являются не обособленными учениями, а “единым исследованием единого развивающегося общества, сколько бы ни было его разветвлений и как бы они ни различались между собой” (Дж.Бернал. Наука в истории общества. Пер. с англ. - М.: Изд. ин. лит-ры, 1956, с. 537). Что же касается исследования столь сложной системы, какой является общественное производство, то глубоко прав выдающийся русский и американский экономист Василий Леонтьев: “Для того, чтобы углубить фундамент нашей аналитической системы, необходимо без колебаний выйти за пределы экономических явлений, которыми мы ограничивались до сих пор” ( Василий Леонтьев. Экономические эссе. Пер. с англ. - М.: Политиздат, 1990, с. 271). Эти замечательные слова я взял в качестве эпиграфа к одной из моих книг.
Непростые отношения складывались у общественных наук и с математикой. Они и до сих пор подозрительно и недоверчиво относятся друг к другу. В то же время, как справедливо отметил академик Н.Н.Моисеев, “принципиально нематематических дисциплин вообще не существует” (Н.Н.Моисеев. Человек, среда, общество. - М.: Наука, 1982). Гуманитарные науки уже давно в той или иной степени нуждаются в математическом мышлении. Математика - это мостик между гуманитарным и естественно-научным мышлением. К настоящему времени математика уже глубоко проникла в экономику (Ян Тинберген, Х.Бос. Математические модели экономического роста. Пер. с англ. - М.: Прогресс, 1967; К.Ланкастер. Математическая экономика. Пер. с англ. - М.: Изд. “Советское радио”, 1972; А.В.Лотов. Введение в экономико-математическое моделирование. - М.: Наука, 1984; Математическое моделирование. Процессы в сложных экономических и экологических системах. Под ред. А.А.Петрова. - М.: Наука, 1986). Но эти попытки ещё не затрагивали самого главного в политической экономии - междисциплинарного учения о труде и общественном производстве. Решающий шаг в этом направлении сделан автором настоящей статьи (В.Ш.Фельдблюм. К общеэкономической теории через взаимодействие наук. - Ярославль, Типография Ярославского государственного технического университета, 1995; Владислав Фельдблюм. Вторжение в незыблемое (путь химика в политическую экономию). - Ярославль, ООО НТЦ “Рубеж”, 2007).
Современная общеэкономическая теория - результат взаимодействия наук. Она является междисциплинарной и математической. В этом её главное отличие от экономических учений Карла Маркса, Альфреда Маршалла и других выдающихся экономистов прошлого. Задача создания новой науки оказалась очень сложной, и для её решения потребовались нестандартные системно-аналитические подходы и сравнительные исследования на стыках наук, далёких друг от друга. Потребовалось применение математических методов исследования в гуманитарных науках. Потребовалось обобщение огромного исторического опыта, включая опыт новейшей истории нашей страны.
Арнольд Тойнби в своей замечательной книге сказал: “Действующие силы истории не являются национальными, но проистекают из более общих причин. Вглядываясь в историю с этой точки зрения, мы в мутном хаосе событий обнаружим строй и порядок и начнём понимать то, что прежде казалось непонятным” ( А. Дж. Тойнби. Постижение истории. Пер. с англ. - М.: Прогресс, 1991,с.25). Вот где поистине необъятное поле для плодотворных исследований наших философов! Без современной общеэкономической теории нельзя понять зигзаги российской истории, нельзя дать взвешенную оценку роли исторических личностей, невозможно осознать наше место в общемировом историческом процессе, нельзя сделать достоверный прогноз нашего развития и, следовательно, нельзя разработать адекватный и реализуемый план на перспективу. Подчас поражает примитивно-однобокая оценка нашей истории, в частности её советского периода. Одни без устали ругают Октябрьскую революцию и большевиков, буквально обливают грязью всё советское прошлое. Но это не мешает им и до сих пор пользоваться тем, что было создано ещё в советской стране, поскольку нового пока построено далеко не столько, сколько необходимо. Другие, наоборот, ностальгируют по большевистской власти, упорно не хотят видеть ничего, даже бесспорно хорошего, в нашей новой жизни. Этот разброд в мышлении и откровенное противостояние подогреваются жизненными невзгодами, несправедливостью, оскорбительным и унизительным разрывом между немногими сверхбогатеями и массой бедняков. Столь высокое социальное расслоение невозможно оправдать никакими доводами здравого смысла, и оно продолжает усугубляться. Людям трудно поверить обещаниям, что положение может измениться к лучшему в результате новаций, рассчитанных на длительную перспективу. Такая обстановка негативно влияет и на умонастроения интеллектуалов. Многие склонны к крайним оценкам, жизнь не благоприятствует широкому и непредвзятому мышлению. Уместно ли, например, без конца дебатировать, чем была Октябрьская революция? Не слишком ли много времени отнимают эти дебаты у тех, чья мысль и энергия могли бы найти лучшее применение?
Вспомним историю. Революции происходили во многих странах. Начало европейским буржуазным революциям положила революция в Нидерландах. Много лет продолжалась английская буржуазная революция 17-го века. Она сопровождалась кровавыми событиями. Армия Оливера Кромвеля несколько лет сражалась с королевскими войсками. В 1645-1648 г.г. они были разгромлены, а в 1649 году был казнён король Карл I Стюарт. Но на этом исторические коллизии не закончились. В 1653 г. была установлена военная диктатура Кромвеля, но в 1660 г. вновь пришла к власти монархия Стюартов, признавшая основные буржуазно-демократические завоевания. Но и это было ещё не всё. В 1688-1689 г.г. произошла так называемая “славная революция”. Она представляла собой государственный переворот, который окончательно закрепил власть буржуазии. И как же после всех этих событий англичане относятся к своей истории? Хорошо относятся. В современной Англии уживаются королевская власть с правительственной властью, монархические атрибуты прошлого - с современными реалиями. Народ Англии бережно хранит память о своей богатой истории и её героях.
Не менее драматичной была и Великая французская революция. Один из её деятелей, Жорж Дантон, активно участвовал в подготовке восстания. В 1792 году был свергнут, осуждён и казнён король Людовик ХVI, а в 1794 году был казнён по приговору революционного трибунала и сам Дантон. Революционеры не пожалели даже великого учёного Антуана Лавуазье, одного из создателей современной химии. Он был откупщиком и за это казнён по приговору всё того же революционного трибунала. Всё это не мешает нынешним французам чтить память и о династии Бурбонов, и о своей революции, и о Дантоне, и о Лавуазье.
А разве не было пролито море крови во время гражданской войны в США между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом в 1861-1865 г.г.? В результате разгрома основных сил южан и победы Севера установилось господство буржуазии и было официально уничтожено рабство. Этот драматичный период американцы помнят, изучают и описывают в произведениях искусства. Но никому из мало-мальски серьёзных людей в Америке и в голову не приходит обливать грязью историю своей страны.
Что касается нашей российской истории, то отношение в обществе к её персонажам слишком часто характеризуется односторонним подходом и крутыми поворотами от одних оценок к прямо противоположным. Царь Иван Грозный по праву почитается за объединение русских земель и укрепление российской государственности. И это при том, что он ввёл опричнину (прообраз наших органов госбезопасности), что его внутренняя политика сопровождалась массовыми репрессиями и усилением закрепощения крестьян и что в своей несдержанности и жестокости он убил своего сына.
Другого русского самодержца, Петра Первого, называют Великим. Он осуществил масштабные реформы, в ходе которых построил новые заводы, развил торговлю, основал Сенат, создал регулярную армию и флот, разделил страну на губернии, построил Петербург, открыл новые учебные заведения, основал Академию наук. Он проявил себя незаурядным полководцем в ходе успешных военных сражений. Но при этом предпочитают не принимать во внимание, что он пришёл к власти путём коварного свержения и заточения в монастырь своей сестры царевны Софьи. Умалчивают и о восстании стрельцов (1698), которое было вызвано усилением тягот и притеснениями начальников. Стрелецкое восстание было подавлено с необычайной жестокостью. Более тысячи стрельцов было казнено сразу же, а последующие следствия и казни длились ещё девять лет. Оставляют вне поля зрения и то, насколько жестокими методами проводились реформы Петра и какую цену заплатили за них простые люди. Угнетение народных масс достигло невиданных масштабов и привело к массовым акциям протеста (Архангельское и Булавинское народные восстания и др.).
Вспомним начало ХХ столетия, царствование Николая II, японскую и первую мировую войны: страна, конечно, развивалась, но с какими лишениями для рабочих и крестьян! В условиях крайнего обострения всех социальных противоречий стали абсолютно закономерными и революция 1905 года, и революция в феврале 1917 года, и последующая Октябрьская революция, и Гражданская война. Главное, что определяло весь ход последующих событий, это суровая необходимость выживания и развития страны в условиях разрухи, враждебного окружения, отсутствия иностранной помощи, угрозы внешней агрессии. Не собираюсь оправдывать жестокость сталинского режима. Но утверждаю: при таких неимоверных трудностях власть едва ли могла оставаться белой, мягкой и пушистой. Ещё не известно, что стало бы со страной в 1941 году или даже раньше при более слабом руководстве. Охотников за российскими землями и природными богатствами всегда предостаточно!
Сказанное выше не оставляет ни малейшего сомнения в том, кто мы и откуда. Нам необходимо бережно хранить и уважать всю нашу историю, без изъятий и искажений. Надо беспристрастно оценить и наше советское прошлое. В нём было всё. Был энтузиазм строителей нового мира. Было искреннее желание власти привести страну к счастливому будущему. Была жестокость власти, часто неоправданная. Были просчёты в политике. Была героическая победа в Великой Отечественной войне. Было восстановление в невиданно короткий срок разрушенного народного хозяйства. Были впечатляющие достижения в развитии науки, в создании новой техники, в культуре и искусстве, которые возвеличили человека труда и раскрыли его творческие возможности. Был выход в космос, осуществлённый впервые в мире. Было создание великой мировой державы, второй после США по общему уровню экономического развития. Но наступил и период застоя, который в конце концов привёл страну к печально известным событиям.
По большому счёту, нам незачем стыдиться нашего советского прошлого, более того, мы можем им гордиться. В историческом измерении это всё-таки была попытка огромной страны совершить революционный прорыв к более справедливому общественному строю, в отдалённое будущее человечества. И эта попытка необратимо изменила мир. Мы являемся ныне свидетелями нарастающего обострения глобальных угроз. Оно происходит на фоне безудержного эгоизма и пагубной разобщённости людей перед лицом общей опасности. Мир всё настойчивее ищет разумную альтернативу этому неустойчивому развитию. Уникальный исторический опыт нашей страны будет обязательно востребован. Россия внесёт решающий вклад в благородное дело выживания и развития человечества. Таким образом, вопрос о нашем историческом предназначении также можно считать решённым.
В этом контексте представляется бессмысленным и постыдным бесконечное нытьё некоторых наших учёных мужей по поводу нас и нашей истории. Здесь мы вынуждены возвратиться к тому, с чего начали эту статью. Приведём пример. На сайте ИноСми.Ru даётся весьма лестная характеристика одному из наших философов (http://www.inosmi.ru/press/242310.html). Сфера его научных интересов - “россиеведение, российская идея и идентичность”. Он автор более 200 научных публикаций, опубликованных не только у нас, но и в США, ФРГ, Великобритании и т.д. Он автор книги о “русской национальной идее”. Книга победила на конкурсе Гарвардского университета, переведена и издана в США. Он защитил докторскую диссертацию, в которой “впервые представил научное решение проблемы российской национальной идеи”. Он даже директор Центра по изучению России. Возникает единственный вопрос: где же эта “идея” и каково её влияние на умы россиян?
Ответ на этот вопрос даёт сам автор “идеи” на страницах польской газеты “Речь Посполита” от 7 июня 2008 г. (http://www.inosmi.ru/translation/241832.html). Статья имеет довольно странный заголовок: “Россияне сами не знают, кто они” (?!). Автор “российской национальной идеи” считает, что “мы сами ещё не знаем, какие мы”. Развивая эту “глубокую” мысль, автор поясняет: “Сегодня мы не понимаем, чьи мы на самом деле потомки, и к какой традиции должны обращаться”. Далее он делает глубокомысленный вывод: “Отсутствие национальной идеи, четкого пути развития - это огромная проблема”. Позвольте, но ведь по этой “проблеме” Вами защищена докторская диссертация и написана книга, победившая на престижном американском конкурсе! Но здесь наш философ во всём винит власти: они, дескать, “сознательно тормозят процесс формирования национальной идеи”. И заключительный аккорд: “Западные публицисты должны направлять свои стрелы не в россиян, а в российские власти. К сожалению, этого Запад делать не хочет и идет по простому пути, создавая образ россиян как людей, заслуживающих тех правителей, которых они имеют”.
В этом заключительном пассаже - весь наш философ. Видите ли, он придумал хорошую “национальную идею”, но россияне её не воспринимают. Но виноваты в этом не они, а власть. Она не позволяет бедным россиянам воспринимать эту прекрасную идею. Следовательно эта власть - не та, какая нужна сегодня россиянам. Поэтому западные публицисты (читай - западное общественное мнение) должны “направлять свои стрелы” в нынешнюю российскую власть. Нашего философа-демократа не смущает то обстоятельство, что эта власть демократически избрана россиянами на недавних выборах. Вот так и возникает прямая дорога от собственного научного бессилия к открытой провокации!
Что же касается объединяющей российской идеи, то её специально придумывать не надо. И не надо одобрять её ни в Гарвардском, ни в другом иностранном университете! Люди должны глубоко прочувствовать, что руководством страны взят необратимый курс на превращение России в сильную, справедливую и уважаемую в мире страну. Страну, в которой живут свободные, обеспеченные и счастливые люди. Это чувство сопричастности к великому делу и станет нашей национальной идеей, приведёт к общественному согласию, без которого невозможен реальный путь к прогрессу.
http://vladislav-100.narod.ru
E-mail: vladislav_feldbl@mail.ru
Чтение нынешних философских журналов производит удручающее впечатление. Чем только не занимаются наши философы! Их интересует всё, что угодно, только не коренные философские проблемы нашего сегодняшнего российского бытия. А если кто-нибудь и прикасается к этим проблемам, то в основном задаёт вопросы себе и окружающим. “Кто мы?” “Откуда мы взялись?” “Что у нас за общество?” Перечень вопросов можно продолжать. И завершается он сакраментальным вопросом типа “Кто возьмётся ответить на эти животрепещущие вопросы?” Философы уверены, что никто не возьмётся. Значит, можно и дальше делать вид, что занимаешься серьёзной работой, настоящей философией. И, между прочим, регулярно получать за эту “работу” свою зарплату. И не только зарплату. Некоторые ухитряются за свою беспомощную философию добывать учёные степени, почётные звания, престижные премии и награды. Главное здесь - не наука. Здесь важно вовремя оказаться в нужном месте и подыграть нужным людям.
Но гораздо хуже другое. Эти философы уверены, что без ответа на обозначенный выше главный вопрос бесполезно пытаться сколько-нибудь серьёзно анализировать нашу действительность, не говоря уже о попытках выработки конструктивных политических рекомендаций. Эту эстафету беспомощности философы передают нашим политологам. Последние занимаются пережёвыванием нашей хроники или выдумывают внешне привлекательные, но абсолютно ненаучные и нежизненные “концепции”. Они без конца мелькают в СМИ и создают впечатление собственной значительности и незаменимости. Случайно ли такое положение? Нет, конечно. Таково многолетнее состояние наших общественных наук. В такой ситуации трудно рассчитывать на успех научных форумов, круглых столов и новомодных мозговых штурмов. Они не могут заменить серьёзных научных исследований.
Однако, благодаря современным междисциплинарным исследованиям, дело постепенно сдвигается с точки замерзания. Сегодня ни одна из общественных наук уже не может рассчитывать на серьёзные результаты без опоры на интеграцию научных знаний о природе, человеке, обществе, без конструктивного взаимодействия различных научных дисциплин. Философия - не исключение. По своей сущности “царицы наук” она призвана анализировать и обобщать явления, изучаемые экономикой, историей, социологией, психологией. Более того, сегодня уже не обойтись без переосмысления и нового исследования фундаментальных законов общественно-экономического развития, объективно предопределяющих наше прошлое, настоящее и будущее. Иными словами, не обойтись без новой философской концепции сущности современного общественного производства, без активного вторжения философии в классическую политэкономию.
Общественное производство - это очень сложная многофакторная система, с множеством обратных связей, постоянно изменяющаяся во времени. В этой системе действуют люди, машины, природные ресурсы, разнообразные продукты производства, окружающая среда. Здесь осуществляется совокупность параллельно-последовательных и взаимосвязанных процессов: физических, химических, биологических, экономических, экологических и многих других. И приблизиться к пониманию основных законов, определяющих эту сложную систему, нельзя лишь теми традиционными средствами, которые столь привычны нашим штатным экономистам и социологам. Пришло время серьёзных междисциплинарных исследований.
Мы не будем здесь рассматривать междисциплинарные аспекты естествознания. Это самостоятельная интересная тема, но подходы здесь общепризнаны и чаще всего не вызывают серьёзных споров. Иное дело - взаимодействие гуманитарных наук и естествознания, гуманитарных наук и математики. На этом поле уже сломано множество копий, и сражение продолжается. Хорошо сказал об этой проблеме Владимир Иванович Вернадский. Отметив, что у нас пока нет ни социальной физики, ни социальной механики, он поставил вопрос: является ли это следствием коренного различия природных и общественных явлений или для этого просто ещё не пришло время? Его ответ был вполне оптимистичным (В.И.Вернадский. Избранные труды по истории науки. - М.: Наука, 1981, с. 223). Но он был не первым, кто интересовался этой проблемой. Известно, что ещё Фридрих Энгельс в “Диалектике природы” сожалел о том, что политическая экономия - это “совершенно чуждая нашим естествоиспытателям область” (К.Маркс, Ф.Энгельс. Сочинения, 2-е издание, том 20, с. 422). По мнению Джона Бернала, при всех очевидных различиях общественных и естественных наук, они являются не обособленными учениями, а “единым исследованием единого развивающегося общества, сколько бы ни было его разветвлений и как бы они ни различались между собой” (Дж.Бернал. Наука в истории общества. Пер. с англ. - М.: Изд. ин. лит-ры, 1956, с. 537). Что же касается исследования столь сложной системы, какой является общественное производство, то глубоко прав выдающийся русский и американский экономист Василий Леонтьев: “Для того, чтобы углубить фундамент нашей аналитической системы, необходимо без колебаний выйти за пределы экономических явлений, которыми мы ограничивались до сих пор” ( Василий Леонтьев. Экономические эссе. Пер. с англ. - М.: Политиздат, 1990, с. 271). Эти замечательные слова я взял в качестве эпиграфа к одной из моих книг.
Непростые отношения складывались у общественных наук и с математикой. Они и до сих пор подозрительно и недоверчиво относятся друг к другу. В то же время, как справедливо отметил академик Н.Н.Моисеев, “принципиально нематематических дисциплин вообще не существует” (Н.Н.Моисеев. Человек, среда, общество. - М.: Наука, 1982). Гуманитарные науки уже давно в той или иной степени нуждаются в математическом мышлении. Математика - это мостик между гуманитарным и естественно-научным мышлением. К настоящему времени математика уже глубоко проникла в экономику (Ян Тинберген, Х.Бос. Математические модели экономического роста. Пер. с англ. - М.: Прогресс, 1967; К.Ланкастер. Математическая экономика. Пер. с англ. - М.: Изд. “Советское радио”, 1972; А.В.Лотов. Введение в экономико-математическое моделирование. - М.: Наука, 1984; Математическое моделирование. Процессы в сложных экономических и экологических системах. Под ред. А.А.Петрова. - М.: Наука, 1986). Но эти попытки ещё не затрагивали самого главного в политической экономии - междисциплинарного учения о труде и общественном производстве. Решающий шаг в этом направлении сделан автором настоящей статьи (В.Ш.Фельдблюм. К общеэкономической теории через взаимодействие наук. - Ярославль, Типография Ярославского государственного технического университета, 1995; Владислав Фельдблюм. Вторжение в незыблемое (путь химика в политическую экономию). - Ярославль, ООО НТЦ “Рубеж”, 2007).
Современная общеэкономическая теория - результат взаимодействия наук. Она является междисциплинарной и математической. В этом её главное отличие от экономических учений Карла Маркса, Альфреда Маршалла и других выдающихся экономистов прошлого. Задача создания новой науки оказалась очень сложной, и для её решения потребовались нестандартные системно-аналитические подходы и сравнительные исследования на стыках наук, далёких друг от друга. Потребовалось применение математических методов исследования в гуманитарных науках. Потребовалось обобщение огромного исторического опыта, включая опыт новейшей истории нашей страны.
Арнольд Тойнби в своей замечательной книге сказал: “Действующие силы истории не являются национальными, но проистекают из более общих причин. Вглядываясь в историю с этой точки зрения, мы в мутном хаосе событий обнаружим строй и порядок и начнём понимать то, что прежде казалось непонятным” ( А. Дж. Тойнби. Постижение истории. Пер. с англ. - М.: Прогресс, 1991,с.25). Вот где поистине необъятное поле для плодотворных исследований наших философов! Без современной общеэкономической теории нельзя понять зигзаги российской истории, нельзя дать взвешенную оценку роли исторических личностей, невозможно осознать наше место в общемировом историческом процессе, нельзя сделать достоверный прогноз нашего развития и, следовательно, нельзя разработать адекватный и реализуемый план на перспективу. Подчас поражает примитивно-однобокая оценка нашей истории, в частности её советского периода. Одни без устали ругают Октябрьскую революцию и большевиков, буквально обливают грязью всё советское прошлое. Но это не мешает им и до сих пор пользоваться тем, что было создано ещё в советской стране, поскольку нового пока построено далеко не столько, сколько необходимо. Другие, наоборот, ностальгируют по большевистской власти, упорно не хотят видеть ничего, даже бесспорно хорошего, в нашей новой жизни. Этот разброд в мышлении и откровенное противостояние подогреваются жизненными невзгодами, несправедливостью, оскорбительным и унизительным разрывом между немногими сверхбогатеями и массой бедняков. Столь высокое социальное расслоение невозможно оправдать никакими доводами здравого смысла, и оно продолжает усугубляться. Людям трудно поверить обещаниям, что положение может измениться к лучшему в результате новаций, рассчитанных на длительную перспективу. Такая обстановка негативно влияет и на умонастроения интеллектуалов. Многие склонны к крайним оценкам, жизнь не благоприятствует широкому и непредвзятому мышлению. Уместно ли, например, без конца дебатировать, чем была Октябрьская революция? Не слишком ли много времени отнимают эти дебаты у тех, чья мысль и энергия могли бы найти лучшее применение?
Вспомним историю. Революции происходили во многих странах. Начало европейским буржуазным революциям положила революция в Нидерландах. Много лет продолжалась английская буржуазная революция 17-го века. Она сопровождалась кровавыми событиями. Армия Оливера Кромвеля несколько лет сражалась с королевскими войсками. В 1645-1648 г.г. они были разгромлены, а в 1649 году был казнён король Карл I Стюарт. Но на этом исторические коллизии не закончились. В 1653 г. была установлена военная диктатура Кромвеля, но в 1660 г. вновь пришла к власти монархия Стюартов, признавшая основные буржуазно-демократические завоевания. Но и это было ещё не всё. В 1688-1689 г.г. произошла так называемая “славная революция”. Она представляла собой государственный переворот, который окончательно закрепил власть буржуазии. И как же после всех этих событий англичане относятся к своей истории? Хорошо относятся. В современной Англии уживаются королевская власть с правительственной властью, монархические атрибуты прошлого - с современными реалиями. Народ Англии бережно хранит память о своей богатой истории и её героях.
Не менее драматичной была и Великая французская революция. Один из её деятелей, Жорж Дантон, активно участвовал в подготовке восстания. В 1792 году был свергнут, осуждён и казнён король Людовик ХVI, а в 1794 году был казнён по приговору революционного трибунала и сам Дантон. Революционеры не пожалели даже великого учёного Антуана Лавуазье, одного из создателей современной химии. Он был откупщиком и за это казнён по приговору всё того же революционного трибунала. Всё это не мешает нынешним французам чтить память и о династии Бурбонов, и о своей революции, и о Дантоне, и о Лавуазье.
А разве не было пролито море крови во время гражданской войны в США между буржуазным Севером и рабовладельческим Югом в 1861-1865 г.г.? В результате разгрома основных сил южан и победы Севера установилось господство буржуазии и было официально уничтожено рабство. Этот драматичный период американцы помнят, изучают и описывают в произведениях искусства. Но никому из мало-мальски серьёзных людей в Америке и в голову не приходит обливать грязью историю своей страны.
Что касается нашей российской истории, то отношение в обществе к её персонажам слишком часто характеризуется односторонним подходом и крутыми поворотами от одних оценок к прямо противоположным. Царь Иван Грозный по праву почитается за объединение русских земель и укрепление российской государственности. И это при том, что он ввёл опричнину (прообраз наших органов госбезопасности), что его внутренняя политика сопровождалась массовыми репрессиями и усилением закрепощения крестьян и что в своей несдержанности и жестокости он убил своего сына.
Другого русского самодержца, Петра Первого, называют Великим. Он осуществил масштабные реформы, в ходе которых построил новые заводы, развил торговлю, основал Сенат, создал регулярную армию и флот, разделил страну на губернии, построил Петербург, открыл новые учебные заведения, основал Академию наук. Он проявил себя незаурядным полководцем в ходе успешных военных сражений. Но при этом предпочитают не принимать во внимание, что он пришёл к власти путём коварного свержения и заточения в монастырь своей сестры царевны Софьи. Умалчивают и о восстании стрельцов (1698), которое было вызвано усилением тягот и притеснениями начальников. Стрелецкое восстание было подавлено с необычайной жестокостью. Более тысячи стрельцов было казнено сразу же, а последующие следствия и казни длились ещё девять лет. Оставляют вне поля зрения и то, насколько жестокими методами проводились реформы Петра и какую цену заплатили за них простые люди. Угнетение народных масс достигло невиданных масштабов и привело к массовым акциям протеста (Архангельское и Булавинское народные восстания и др.).
Вспомним начало ХХ столетия, царствование Николая II, японскую и первую мировую войны: страна, конечно, развивалась, но с какими лишениями для рабочих и крестьян! В условиях крайнего обострения всех социальных противоречий стали абсолютно закономерными и революция 1905 года, и революция в феврале 1917 года, и последующая Октябрьская революция, и Гражданская война. Главное, что определяло весь ход последующих событий, это суровая необходимость выживания и развития страны в условиях разрухи, враждебного окружения, отсутствия иностранной помощи, угрозы внешней агрессии. Не собираюсь оправдывать жестокость сталинского режима. Но утверждаю: при таких неимоверных трудностях власть едва ли могла оставаться белой, мягкой и пушистой. Ещё не известно, что стало бы со страной в 1941 году или даже раньше при более слабом руководстве. Охотников за российскими землями и природными богатствами всегда предостаточно!
Сказанное выше не оставляет ни малейшего сомнения в том, кто мы и откуда. Нам необходимо бережно хранить и уважать всю нашу историю, без изъятий и искажений. Надо беспристрастно оценить и наше советское прошлое. В нём было всё. Был энтузиазм строителей нового мира. Было искреннее желание власти привести страну к счастливому будущему. Была жестокость власти, часто неоправданная. Были просчёты в политике. Была героическая победа в Великой Отечественной войне. Было восстановление в невиданно короткий срок разрушенного народного хозяйства. Были впечатляющие достижения в развитии науки, в создании новой техники, в культуре и искусстве, которые возвеличили человека труда и раскрыли его творческие возможности. Был выход в космос, осуществлённый впервые в мире. Было создание великой мировой державы, второй после США по общему уровню экономического развития. Но наступил и период застоя, который в конце концов привёл страну к печально известным событиям.
По большому счёту, нам незачем стыдиться нашего советского прошлого, более того, мы можем им гордиться. В историческом измерении это всё-таки была попытка огромной страны совершить революционный прорыв к более справедливому общественному строю, в отдалённое будущее человечества. И эта попытка необратимо изменила мир. Мы являемся ныне свидетелями нарастающего обострения глобальных угроз. Оно происходит на фоне безудержного эгоизма и пагубной разобщённости людей перед лицом общей опасности. Мир всё настойчивее ищет разумную альтернативу этому неустойчивому развитию. Уникальный исторический опыт нашей страны будет обязательно востребован. Россия внесёт решающий вклад в благородное дело выживания и развития человечества. Таким образом, вопрос о нашем историческом предназначении также можно считать решённым.
В этом контексте представляется бессмысленным и постыдным бесконечное нытьё некоторых наших учёных мужей по поводу нас и нашей истории. Здесь мы вынуждены возвратиться к тому, с чего начали эту статью. Приведём пример. На сайте ИноСми.Ru даётся весьма лестная характеристика одному из наших философов (http://www.inosmi.ru/press/242310.html). Сфера его научных интересов - “россиеведение, российская идея и идентичность”. Он автор более 200 научных публикаций, опубликованных не только у нас, но и в США, ФРГ, Великобритании и т.д. Он автор книги о “русской национальной идее”. Книга победила на конкурсе Гарвардского университета, переведена и издана в США. Он защитил докторскую диссертацию, в которой “впервые представил научное решение проблемы российской национальной идеи”. Он даже директор Центра по изучению России. Возникает единственный вопрос: где же эта “идея” и каково её влияние на умы россиян?
Ответ на этот вопрос даёт сам автор “идеи” на страницах польской газеты “Речь Посполита” от 7 июня 2008 г. (http://www.inosmi.ru/translation/241832.html). Статья имеет довольно странный заголовок: “Россияне сами не знают, кто они” (?!). Автор “российской национальной идеи” считает, что “мы сами ещё не знаем, какие мы”. Развивая эту “глубокую” мысль, автор поясняет: “Сегодня мы не понимаем, чьи мы на самом деле потомки, и к какой традиции должны обращаться”. Далее он делает глубокомысленный вывод: “Отсутствие национальной идеи, четкого пути развития - это огромная проблема”. Позвольте, но ведь по этой “проблеме” Вами защищена докторская диссертация и написана книга, победившая на престижном американском конкурсе! Но здесь наш философ во всём винит власти: они, дескать, “сознательно тормозят процесс формирования национальной идеи”. И заключительный аккорд: “Западные публицисты должны направлять свои стрелы не в россиян, а в российские власти. К сожалению, этого Запад делать не хочет и идет по простому пути, создавая образ россиян как людей, заслуживающих тех правителей, которых они имеют”.
В этом заключительном пассаже - весь наш философ. Видите ли, он придумал хорошую “национальную идею”, но россияне её не воспринимают. Но виноваты в этом не они, а власть. Она не позволяет бедным россиянам воспринимать эту прекрасную идею. Следовательно эта власть - не та, какая нужна сегодня россиянам. Поэтому западные публицисты (читай - западное общественное мнение) должны “направлять свои стрелы” в нынешнюю российскую власть. Нашего философа-демократа не смущает то обстоятельство, что эта власть демократически избрана россиянами на недавних выборах. Вот так и возникает прямая дорога от собственного научного бессилия к открытой провокации!
Что же касается объединяющей российской идеи, то её специально придумывать не надо. И не надо одобрять её ни в Гарвардском, ни в другом иностранном университете! Люди должны глубоко прочувствовать, что руководством страны взят необратимый курс на превращение России в сильную, справедливую и уважаемую в мире страну. Страну, в которой живут свободные, обеспеченные и счастливые люди. Это чувство сопричастности к великому делу и станет нашей национальной идеей, приведёт к общественному согласию, без которого невозможен реальный путь к прогрессу.
http://vladislav-100.narod.ru
E-mail: vladislav_feldbl@mail.ru
Проблема нынешних ЕдРоросов и иже с ними в том, что онижелают сочетать в одном лице власть, богатство и компетентность. К сожалению, именно это показывает идеализм людей во власти их неадекватость и “жадность” до полноты этих атрибутов. В жизни же в одном лице все это сочетается редко.
А конструктивный диалог подразумевает, что богатые позволяют другим также становиться богатыми, властители позволяют другим также властвовать, а компетнтные делают других компетентными. Ничего этого сейчас нет. Поэтому тфу и на нынешних богатых, и на тех кто у власти.
Тот, ко компетентен, знает что ему делать и без богатых и без властвующих.
власть, как обычно, не догоняет.