Стиль Тетя Пеня1

• Петр Алешковский

Пенечка, лобзаю ваши ручки! — такой фразой встречал ее по воскресеньям дед и галантно целовал ей руку, на которой всегда красовались два-три кольца, а то и больших перстня, сделанных ею из подручного материала. Я очень любил эти кольца. Тетя Пеня тащила отовсюду яркое и цветастое: бисер, стеклышки, кусочки смальты, полудрагоценные камешки, брала оправу от дешевых клипс и колечек, сажала «композицию» на клей и носила так, словно в ушах и на пальцах у нее сокровища Голконды. Еще она разыскивала на помойках старинную мебель и раздаривала ее родным и знакомым.

— Барахольщица, — фыркала моя бабка.

— Ну и что, а мне нравится.

Она садилась за стол, и пока жарилась воскресная утка, пересказывала диссидентские новости. Она же приносила в дом запрещенную литературу. Благодаря ей я много всего прочитал.

Пеней назвал ее я. Как гласит семейное предание, она как-то подразнила меня маленького:

— Петька — Пенька — Пенек.

— Сама ты Пеня, — ответил я и даровал ей семейное прозвище.

Вообще-то звали ее Ольга Давыдовна Айзенштадт, она училась с моей бабкой в гимназии. Отец, питерский адвокат, после революции начал заниматься букинистикой. Он основал «Книжную лавку писателей» на Кузнецком. Мать, Мария Маврикиевна, урожденная Хиршман, была дочерью крупного банкира. Мария Маврикиевна отказалась от отцовского капитала и ушла в эсерки, но вскоре в революционной деятельности разочаровалась, окончила курсы и всю жизнь преподавала историю в школе.

Жили Айзенштадты в своей квартире о двадцати четырех комнатах на Малой Никитской. Уплотнение оставило им две клетушки. Больше всего я любил там черный телефонный аппарат с рожком внизу — он висел в прихожей с дореволюционных времен. Телефон был необычный, как кольца и клипсы тети Пени. Мы с ней запускали руки в хрустальную вазу, где хранились ее богатства, и воображали себя пиратами. Моя бабка ничего не понимала в настоящем шике.

Если дед мой зарабатывал вполне прилично и бабка могла после работы приехать домой на такси, Пенька, работая завлитом в театре им. Пушкина, получала гроши и ездила только общественным транспортом. Жалоб на усталость я от нее никогда не слышал. Она была легка на подъем, за день успевала навестить трех-четырех подруг и, экономя, ужинала обычно в гостях.

Она жила одна. Муж, немец Хельмут, актер антифашистского театра «Линц», сбежавший вместе с труппой перед войной в СССР, прожил с ней недолго. У них родилась дочь Ольга, вскоре она умерла от тифа в эвакуации. Больше детей и мужей у тети Пени не было. Оформить официальный развод с Хельмутом посоветовала ей мать, и была права: скоро Хельмута этапировали на Колыму. Он вышел из лагеря, даже вернулся в ГДР, куда тетя Пеня ездила к нему в 70-х в гости. Еще она ездила к кому-то в Париж. Странно, ее выпускали, тогда как другим отказывали. Наверное, в ОВИРе понимали, что никаких тайн выболтать она не может. Она их и не выбалтывала — она разносила их по Москве вместе с ксерокопированными книгами как часть культуры, утраченной вместе с квартирой в 24 комнаты, и не боялась стукачей.

— Что их бояться, с меня взять нечего.

Живя на скромную пенсию и подрабатывая писанием статеек в отрывные календари, она гордо заявляла: «Свои двести граммов сырокопченой колбаски и рокфор на завтрак я всегда куплю» — и цитировала четверостишие:

Ваши каши очень гадки,
даже если каши сладки.
Мы ж, гурманы, очень падки
на филе из куропатки.

Грузная, с неказистой фигурой, с появившимися к старости темными усами над верхней губой, кутающаяся в невероятной расцветки шаль, скроенную из ветхозаветной драпировки, вся в цепочках из алюминия, самодельных клипсах и перстнях, жизнерадостная и веселая, она прожила жизнь азартно и легко. Ушла незаметно, превозмогая страшную боль в желудке, о которой никому не говорила до последнего.

Только по прошествии многих лет я начал понимать, чего стоило ей выдерживать свой стиль. Она похоронена под большим лютеранским крестом в тенистой аллее Немецкого кладбища — на родовом участке банкира Хиршмана. У него до революции был не только телефон, но и один из первых в Москве автомобилей. Крест стоит на высокой тумбе черного мрамора, позолоченное имя банкира вырезано готическим шрифтом. Здесь же, в помпезной мраморной ограде, лежат мать, отец и две ее позднее ушедшие сестры, но почему-то мне кажется, что именно ей массивный памятник соответствует на все сто. Она всю жизнь помнила короткое счастливое детство, играла в него как могла, но горечь утраты пронесла молча — помпезность и богатство в советское время в ее кругу презирались.