«Я могу стать объектом насилия»

• Евгений Гусятинский

Мировая премьера «Возможности острова» состоялась летом на кинофестивале в Локарно, в тридцатиградусную жару. Уэльбек пришел на интервью в теплой куртке-аляске до колен, капюшоне, зимних ботинках и в сопровождении маленькой рыжей собачки по имени Клеман Уэльбек, с которой он никогда не расстается.

Сам фильм вызвал полярные отклики. Одни критики припечатали его словом «катастрофа» (кто-то даже назвал статью «Возможность кораблекрушения»). Другие увидели в картине пускай и несовершенное, но большое кино больших идей, напоминающее «Космическую одиссею» Кубрика и «Сталкера» Тарковского. Третьих подкупили скромность и юмор, с которыми Уэльбек экранизировал свою толстенную книгу. А Фредерик Бегбедер, приятель писателя, и вовсе назвал его ленту непознаваемым визуальным объектом.

Вы начали заниматься кино еще до того, как стали писателем. Давным-давно учились в киношколе, сняли пару короткометражек. Почему вы только сейчас решились на полнометражный дебют?

Это грустная история. Я не закончил учебу в киноинституте, потому что у меня не было денег. Чтобы прокормиться, мне пришлось идти работать компьютерным программистом. Уже потом я начал писать и публиковаться, и моя жизнь снова изменилась. А идея экранизировать «Возможность острова» появилась у меня еще во время написания книги — когда я жил со своей собакой на побережье Андалусии. Пустынная южная местность, пустынные испанские ландшафты — мне кажется, именно так будет выглядеть мир после конца света, когда людей уже не останется. Я всегда вдохновляюсь пространством — даже тогда, когда пишу. Оно подсказывает мне, о чем и как писать.

Что сложнее — писать или режиссировать?

Писать — это вообще самое сложное. Потому что это непрерывный, бесконечный процесс. Ты ставишь точку только тогда, когда уже нет сил, но потом опять продолжаешь. А кино прерывисто. В кино есть паузы, моменты ожидания. Развел мизансцену, сказал «мотор» — отошел в сторонку, отдохнул.

А как вы отдыхаете, когда пишете?

Обычно я беру паузу размером в день. Выпиваю и сплю.

Чем, на ваш взгляд, кино отличается от литературы?

Основное отличие в том, что в кино нужно объяснять, оставаться в сознании. А когда пишешь, то выходишь за границы сознания: можно забыться, быть невнятным, оставаться непроясненным. И потом, кино невозможно делать в одиночестве, ты все время находишься среди людей. А литература — это именно опыт одиночества. В кино нужно все время что-то растолковывать окружающим тебя людям. Впрочем, не всегда. До «Возможности острова» я сделал одну короткометражку. Оператор и звукорежиссер, работавшие над ней, сотрудничали со мной и на «Возможности острова». Они уже знали, чего я хочу.

Будете продолжать снимать кино?

Не сейчас. Сейчас я снова хочу остаться один. Снова писать.

Над чем вы сейчас работаете?

Не могу вам сказать. Я пообещал издателю ничего не говорить.

Вы уже сказали все, что можно сказать, о человеке, смерти, сексе, боге — закрыли эти темы. Ваш новый роман будет о чем-то другом?

Да, он будет отличаться от моих предыдущих произведений. Я вот был на конференции в Испании, где рассказывал о своих взаимоотношениях с книгами. На вопрос, кто на меня повлиял, я всегда отвечаю одинаково, но искренне — это Бодлер, Достоевский, Бальзак — авторы, которых я прочитал, когда мне было от 15 до 17 лет. Мой фильм еще раз меня в этом убедил. Монтажер сказал мне, что «Возможность острова» выглядит как экранизация Жюля Верна, которого я тоже тогда читал. Но не знаю, что из прочитанного повлияет на меня в будущем. Давайте лучше говорить о фильме.

Хорошо, тогда есть ли режиссеры, которые на вас повлияли? Некоторые кадры из «Возможности острова» напоминают об Антониони и его пейзажах.

Мне уже говорили про Антониони, и для меня это было неожиданностью, потому что у меня с ним очень сложные отношения. Дело в том, что я не видел ни одного фильма Антониони — и по совершенно конкретной причине.

Когда мне было восемнадцать лет, мой отец приехал в Париж из деревни и захотел ни с того ни с сего посмотреть новый фильм Антониони. Не Феллини, не Бергмана, которых он не знал, а именно Антониони. Очень странно, потому что отец никогда не был интеллектуалом и всю жизнь читал криминальные романы в мягких обложках. Но Антониони его поразил. А я всю жизнь боялся быть похожим на своего отца. И чем старше становился, тем упорнее стремился ни в чем его не повторять. И поэтому отказывался смотреть Антониони.

Отец был очень странным человеком. Например, он предпочитал не останавливаться в отелях, а гонять на своем автомобиле по ночным шоссе, двигаясь куда глаза глядят. В конце своей жизни он отправился в такое вот путешествие, накручивая тысячи километров. Я могу это представить, но боюсь стать таким. И поэтому боюсь Антониони. Хотя, судя по всему, в моем фильме приблизительно такое же расстояние между первым и вторым планами, и они никогда не пересекаются.

У вас у самого есть сын. Хотели бы вы, чтобы он был похож на вас?

Нет, он-то предпочитает быть нормальным, соответствовать норме, вести стандартную жизнь. Вообще он просит не говорить о нем в интервью.

Хотели бы жить так же, как ваш герой Даниэль: иметь клона, стать бессмертным?

Нет, я не желаю такой жизни. Но мне кажется, есть реальная возможность того, что все это произойдет. Не исключаю, что на определенном этапе человеческого развития люди из-за страха перед глобальной катастрофой, экологической или техногенной, или во время этой катастрофы опять вернутся в пещеры, построят укрытия, будут жить там группами, практически не пересекаясь и даже не зная, что где-то еще есть жизнь. Единственное, что, возможно, останется в сохранности, — это запас знаний и информации, накопленный человечеством. Вот как средневековые монахи сохраняли знания в период войн и эпидемий. Мне кажется, что в фильме это будущее получилось абстрактным, в книге же оно более реалистично.

Вы везде появляетесь со своей собакой. В фильме и в романе тоже есть пес — единственный друг главного героя. Вам кажется, что животные лучше людей?

Да нет, людей я тоже люблю. Я не против них. Просто в моей ситуации собака — это бесценный транслятор спокойствия, умиротворения, защитного тепла. И мудрости. Когда я создаю и выпускаю книгу или фильм, это огромный стресс — я могу стать объектом насилия. А собаке все это по барабану, она абсолютно индифферентна по отношению к социальной жизни, к ее опасностям. Ни одна женщина на такое не способна.

Вы бы хотели стать таким же спокойным?

В идеале да. Я хотел бы быть тотально индифферентным к социальной жизни, не участвовать в ней вообще. Но это невозможно, я ведь человек.

Людям это не дано?

Почему же… Я встречал в своей жизни настоящих монахов, и они совершенно другие — действительно отличаются от людей. У них другое мировосприятие.

Вы переехали жить в Ирландию, подальше от Франции — это тоже своего рода отшельничество…

Да, но я был бы плохим монахом, монахом-обманщиком. Потому что на данный момент не представляю свою жизнь без секса. Но мне кажется, отказавшись от него, человек становится счастливее. Я уверен, что монахи счастливее людей. Мой друг рассказывал, как встретил буддистского монаха из Тибета, который, когда люди в его присутствии стали кричать, вообще не понял, что происходит, не воспринял эту реакцию. Правда в том, что человек может меняться, он гибкое существо. Но это тяжело. Жить без секса, алкоголя, есть только природную пищу вроде риса — мне кажется, католику на этом пути будет трудно.

А секс, на ваш взгляд, приносит счастье? Или все опять заканчивается стрессом?

Сексуального удовольствия всегда недостаточно, им невозможно насытиться. В нем есть какая-то неполнота. С другой стороны, что может быть сильнее, чем секс? Практически ничего. Вот в чем трагедия. Вернее, единственное, что может с ним сравниться, — это вера в бога. Больше ничего.

А вы верите — если не в бога, то в некую высшую сущность?

Нет, но я очень старался поверить. Возможно, это моя поверхностность и слабость. Хотя, когда я был молодым, у меня даже получалось. Что-то такое происходило, когда я слушал католическую мессу. Я действительно чувствовал себя вовлеченным в историю Христа, но длилось это всего десять минут и мгновенно исчезало, убывало, как только я выходил на улицу. Через несколько лет я перестал этим заниматься.

Разочаровались в католицизме?

Нет, я разочаровался в самом себе, в своей способности оставаться верующим. Я понял, что это моя проблема, что мне не хватает причин для того, чтобы поверить. Но ведь не верить — это тоже очень тяжело. Это очень травматично.

Вы верите в возможность третьей мировой войны?

О да, абсолютно.

Как вы себе ее представляете?

Очень просто. Достаточно кому-то начать использовать ядерное оружие.

Говорили, что ее начало — российско-грузинский конфликт…

Я не очень в курсе вашей ситуации. Это религиозный конфликт?

Нет. Политический.

О, тогда нет — третья мировая будет религиозной войной. Так что России и Америке она вряд ли грозит.

В последних кадрах «Возможности острова» мы видим мужчину и женщину — единственных, кто выжил после глобальной катастрофы. Это новые Адам и Ева?

Хотелось бы, чтобы это было так. Возможно, они породят нового, какого-то другого человека. Но точно я не знаю.

Фото: Peter Marlow/Magnum/Agency.Photographer.ru

• Сестра Еинга
• Москва: как посмотреть
• По другую сторону красоты