Как рекламировать виолончель

• Михаил Калужский

Зачем вы поехали на Северный полюс?

Когда я получил факс с приглашением, чуть не упал. И первый импульс был — поеду! Не раздумывая ни секунды. Потому что просто интересно, авантюрно. Конечно, это хороший промоушен, но это я понял позже, а первая мысль была: «Класс!» Конечно, потом, когда уже пошли бумажки о том, что я обязуюсь в случае чего отдать мое тело на поедание медведям (смеется), мне стало немножко страшно. Но азарт оказался сильней.

И что вы там играли?

Да все, что на душе было, все, что в голову приходило, — Моцарта, Баха. Мне кажется, что когда я вытащил виолончель из футляра и просто провел по струнам — это уже было забавно: сам факт — играть на виолончели на Северном полюсе — уже был неординарен. А играл я без аккомпанемента, хотя и возил с собой такую раскладную «мягкую» клавиатуру.

Вы заинтересованы в хорошей рекламе, играете разную музыку, появляетесь в разных, так сказать, обличьях. Нестандартное поведение для академического музыканта.

Я получил традиционное в хорошем смысле этого слова образование, настоящее. Но не могу сказать, что по внутреннему ощущению я только классический или, наоборот, неклассический музыкант. Если бы изначально тот же джаз был мне чужд, но я стал бы его играть, чтобы привлечь к себе дополнительное внимание, — наверное, это вошло бы в какой-то нехороший резонанс с моим нутром. А так я делаю только то, что мне по-настоящему интересно, и все происходит достаточно легко и непринужденно. Мне кажется, что человек, исполняющий какую-то музыку только потому, что он должен это делать, не может сыграть хорошо: в подобных случаях получается вымученно и ненатурально, и это слышно и понятно всем.

Вы полагаете, что в результате ваших экспериментов на грани классики музыки и попсы классику придут слушать какие-то новые люди?

Скажу предельно честно: делая какой-то интересный проект даже с той же самой «популярной классикой», которую тысячу раз играли, я пытаюсь сформировать ту аудиторию, которая придет на мои концерты через 10 лет. Здесь мои личные интересы совпадают с обеспокоенностью многих и многих моих коллег — и не только их — тем, что будет завтра с классической музыкой. Это важно, потому что мы потеряли кучу времени, в течение которого могли бы привлечь новое поколение слушателей. И сейчас, к сожалению, очень много людей, которые просто не знают, что такое классическая музыка. И лично я чувствую ответственность за это перед искусством и делаю все, чтобы привлечь интерес разных аудиторий. Отсюда разные, непохожие друг на друга проекты — и классика, и джаз, и мультимедиа-шоу, и Северный полюс.

А вы знаете тех, кто вас слушает?

В общем, да. Их приблизительно можно разделить на три категории. Во-первых, это друзья, родственники, близкие, коллеги, студенты, то есть люди моего круга. Вторая группа — это люди, которые просто ходят на концерты, это в их вкусах, в их привычках, такие поклонники музыки еще остались, но эти преимущественно люди немолодые. И наконец, третья группа слушателей, на которых я возлагаю большие надежды — это люди, которые классическую музыку никогда раньше не слушали. Они не получили ни музыкального, ни гуманитарного образования, у них технические профессии или они заняты бизнесом, но в их души запало зерно представлений о статусе, они знают, что ходить, например, в Большой зал Московской консерватории и слушать классическую музыку — это престижно. Но я закрываю глаза на эту, наверное, не самую лучшую мотивацию и, общаясь с ними, понимаю, что происходит. Если они попадают на хорошее исполнение, они никогда не уйдут равнодушными. И обязательно придут в следующий раз, потому что они в этом месте получили яркие эмоции, те, которые в их офисной жизни встречаются весьма редко или не встречаются вообще. Так приходят мои друзья, которые не очень понимают, что я делаю в своей профессиональной жизни, так приходят состоятельные люди, которые слышали известное имя. И вот уже они подтягивают друзей, покупают дорогие билеты в самых престижных рядах. Я надеюсь, что они будут своего рода посредниками, и их дети станут той публикой, которая будет приходить в концертные залы.

А ваши консерваторские студенты — это ведь тоже ваша публика, но иного рода…

Да, конечно. Хотя, вспоминая те годы, когда я сам был студентом, я понимаю, что мы в большей степени жили перспективами. А сейчас больше живут сегодняшним днем. Нет, я не буду изображать умудренного жизнью старца и брюзжать. Музыка вообще, и особенно игра на виолончели, — и мои студенты это знают точно так же, как и я сам, — очень тяжелая профессия.

Почему?

Потому что всю жизнь, ежедневно, с самого детства нужно часами работать, даже на отдыхе…

А с другими инструментами разве иначе?

Нет, конечно, на любом инструменте сложно научиться хорошо играть. И все же… Есть определенная специфика инструмента. Ну, скажем, это можно сравнить с разными видами спорта. Например, в настольный теннис может играть практически каждый. Но кто из играющих в пинг-понг может выйти на лед и прыгнуть тройной тулуп? Хотя и то и другое называется спортом. Может быть, это не очень корректно, но я все время сравниваю нашу профессию и профессию фигуриста — на сто процентов ты никогда не можешь быть уверен ни в чем.

Виолончель не так популярна, как другие инструменты. Одно дело, когда выходит дядя и начинает молотить по клавишам. Мало кто поймет, хорошо он играет или плохо: молотит громко — значит, это уже искусство, причем очень легко усваиваемое. А голос виолончели — все говорят — подобен голосу человека. Это вообще — голос музыки, но чтобы его понять и почувствовать, нужно умение слушать и глубокое понимание музыки. Так что особое положение виолончели — это нормально. Не все люди смыслят в огранке алмазов, хотя все знают, что такое бриллиант и почему он ценится.

У вас какое-то снобистское представление о своем инструменте.

Но игра на виолончели действительно по-настоя­щему доступна лишь малому проценту обучающихся музыке людей. Причем на это нужно потратить многие годы. Я могу год не играть на рояле, а потом сесть и сыграть то, что я играл в прошлом году. А на виолончели я играю уже больше 25 лет, но если я неделю не позанимаюсь, то мне будет очень сложно исполнить произведение, которое я играл совсем недавно. И, возвращаясь к тем популистским шагам, которые, как я считаю, необходимо предпринимать, — я хочу показать, что виолончель не менее шикарный инструмент, чем рояль.

Поэтому скрипачей и пианистов, хорошо известных даже массовой публике, так много, а знаменитых виолончелистов можно пересчитать по пальцам одной руки?

Да, это так. Ростропович, Шафран… Из прежних — Жаклин Дюпре, из современных — Йо-Йо Ма. Да и то, я уверен, для широкой публики это не самые известные имена. Виолончель всегда находилась в тени других инструментов, и в музыкальном бизнесе, и в звукозаписи. Конечно, из ряда многих даже очень талантливых виолончелистов выделяется Ростропович. Он был таким большим кораблем, флагманом. На него ориентировались все, и я счастлив, что я у него учился, он мне многое дал не только как музыкант, но и как человек. Очень важно, что имя Ростроповича знали и знают самые разные люди — это повышает престиж и инструмента, и классической музыки в целом.

А кто сейчас — флагман?

Проблема в том, что он был не только великий виолончелист, но и личность, вокруг которой сложился в хорошем смысле культурный миф. Здесь и Солженицын, и август 1991-го, и, конечно, его гений музыканта. И я убежден, что это место всегда останется за ним. Хотя (улыбается) я активно работаю в этом направлении.

Фотографии: архив пресс-службы; Федор Савинцев для «РР»; из личного архива Д. Шаповалова; Алексей Майшев для «РР»

• «Главное, что есть в самом характере клезмерской музыки, – это свобода», – полагает Гиора Фейдман
• Евроазиатское аllegro maestoso
• Мелочи совкомпозиторской жизни