Лидеры новой эпохи

Сцена
Москва, 13.11.2008
«Русский репортер» №43 (73)
Пятого ноября Дмитрий Медведев обнародовал свое первое президентское послание Федеральному Собранию, и в этот же день весь мир узнал, кто стал новым президентом Соединенных Штатов. Совпадение не было случайным. Нарочитость выбора даты выступления российского лидера была прочитана: Россия дала понять, что у нее своя повестка дня, не совпадающая с американской. Эффект усилило и подчеркнуло объявление Медведева о размещении ракетных комплексов "Искандер" на территории Калининградской области. Почему об этом было объявлено в тот момент, когда американский народ выбрал президентом Барака Обаму, символ новой Америки - антивоенной и антиимперской? Сегодня к власти в мире постепенно приходит новое поколение лидеров, для которого холодная война - это уже история. Они пока присматриваются друг к другу, проверяют на прочность. Но смогут ли они быть выше давней схватки между Востоком и Западом? Или неизбежно наступит время не менее острой конкуренции? Попытаются ли они найти общий язык или примутся за перекройку сфер влияния с учетом нового соотношения сил? Кто они - политики нового поколения? И какой мир они нам обещают?

Когда Дмитрий Медведев начал зачитывать свое послание, было видно, что он волнуется. Это только подчеркивало нарочитое спокойствие, с которым наблюдал за своим преемником Владимир Путин. Волнение президента объяснялось сложностью задачи: Медведев, вознесенный судьбой на вершину пирамиды российской власти, впервые должен был проявить себя не как карьерный политик, а как настоящий национальный лидер. В свое время похожую задачу — создания харизмы и завоевания авторитета — решал и Путин, получивший власть из рук Ельцина.

Барак Обама в отличие от Медведева через весь положенный электоральный цикл пришел к власти как мессия. Он обещал соотечественникам и миру Перемены. И тем не менее на своих первых пресс-конференциях уже в качестве избранного президента новый лидер Америки, как отметили журналисты, заметно волновался.

Новые лидеры

Приход во власть новой генерации политиков совпал с острым глобальным кризисом, значимость и масштабы которого нам еще не вполне понятны. Чаще всего о кризисе мы говорим на языке экономики: разрушается сложившаяся после Второй мировой войны система мировых финансов. Иногда мы описываем его с точки зрения геополитики — как упадок одинокой сверхдержавы, Соединенных Штатов, и начало новой эры многополярности. Но мы совсем не говорим о том, как поменяется наша моральная вселенная — какие ценности будут определять отношения между людьми и государствами, каковы будут контуры нового противостояния и борьбы. Ведь слухи о конце истории в очередной раз оказались сильно преувеличенными.

Мир заметно устал от знакомых имен. Всякий раз появление на авансцене нового лидера воспринималось как сенсация и сопровождалось если не революцией, то скандалом.

В марте 2004 года премьером Испании неожиданно стал 44-летний социалист Хосе Луис Родригес Сапатеро. И сразу же выполнил свое обещание — вывел испанский военный контингент из Ирака. Но настоящей революцией для Испании стала амнистия нелегальных иммигрантов. В марте нынешнего года партия социалистов снова выиграла выборы, и Сапатеро стал премьером во второй раз. Он сформировал правительство, в котором большинство составляют женщины. Даже министром обороны назначил женщину — Карме Чакон, да еще на последних месяцах беременности.

В марте этого года президентом России был избран Дмитрий Медведев. Главная интрига, которая до сих пор занимает весь мир, — является ли он самостоятельной сильной политической фигурой или первым лицом в государстве по-прежнему остается Владимир Путин. Ведь электоральной победа Медведева была только отчасти. Все понимали, что передача власти осуществлялась по схеме «преемник», разработанной при непосредственном участии Владимира Путина.

В мае этого года в мировую политику ворвался Николя Саркози, который стал президентом Франции. Убежденный союзник США и консерватор, который пообещал похоронить наследие революции 1968 года, тут же удивил мир скандальным разводом и не менее скандальным браком с певицей и моделью Карлой Бруни. Дело ведь не только в интересе к его личной жизни, а еще и в том, что именно он привнес в мир большой политики дух и достижения сексуальной революции 60-х.

И, наконец, пришествие Барака Обамы преподнесло Америке подарок — мир вдруг снова стал проамериканским: Африка (особенно Кения, родина его отца), Латинская Америка и, конечно, Европа охвачены сегодня «обамаманией», приступом истерической любви, слишком массовой, чтобы не быть подозрительной. Похожую эйфорию, которая называлась «горбиманией», мы наблюдали на закате другой империи — СССР.

У этих и некоторых других представителей новой генерации политиков много общего. В молодости большинство из них были свидетелями развала двухполярного мира и конца холодной войны. Борьба двух систем для них успела стать историей, так же, впрочем, как и «гражданские войны» между правыми и левыми. В отличие от многих своих предшественников они принадлежат к новой «космополитичной» культуре. Это проявляется не только в их способности говорить на иностранных языках, но и в любви к новым технологиям, к возникшей после Второй мировой войны интернациональной поп-культуре.

Чем они будут руководствоваться при принятии конкретных политических решений — общим опытом преодоления холодной войны, естественным для интеллигентов космополитизмом или же верх возьмут интересы реальной политики, конкретных могущественных групп, национальный консерватизм, разница геополитических перспектив?

«Меня насторожило, что во время предвыборных дебатов Обама дважды упомянул российскую агрессию в Грузии там, где это не было необходимо, — поделился с “РР” своими опасениями Майкл Урбан, профессор политологии Университета Санта-Круз. — А в США стоит только упомянуть российскую агрессию — и сразу же это окажется на первых полосах всех газет. Это категория холодной войны. Молодые политики могут, конечно, что-то изменить, но сами они находятся под влиянием обстоятельств, а эти обстоятельства включают рудименты холодной войны».

Классовые битвы пращуров

Отцы и деды новой плеяды мировых лидеров телом и духом были вовлечены в историю своего века. Политические ценности и идеи обладали вполне материальной силой, провоцируя классовые битвы, гражданские и мировые войны.

Для деда и отца Дмитрия Медведева коммунистическая идеология определяла образ жизни и иерархию ценностей: Афанасий Федорович, дед президента, был кадровым партийным работником.

Премьер Испании Хосе Родригес Сапатеро вырос в атмо­сфере семейных преданий о героическом прошлом своего деда по отцовской линии Хуана Родригеса Лозано — социалиста, антифашиста и республиканца. Неудивительно, что его внук довольно рано стал посещать политические тусовки левых: в первый раз он пришел на митинг запрещенной социалистической партии в 16 лет. А уже в 18 стал членом этой революционной партии.

По материнской линии родня придерживалась правоконсервативных взглядов. А дедушка супруги премьера в гражданскую войну был даже расстрелян республи­кан­цами-антифашистами, то есть левыми.

Противоречивые импульсы, исходившие от материнского и отцовского кланов, объясняют, почему нынешний премьер называет себя левым консерватором. Уважение к тому и другому оградило его от фанатичного отождествления себя с левой или правой ортодоксией.

Политики нового поколения избегают напрямую относить себя к правым или левым. А ведь именно идеологическая идентичность наполняла страстью политическую активность их дедов и отцов. Но молодые представители политической элиты действуют как прагматики — ссылаются на те или иные ценности в зависимости от перемены общественных настроений. Но чаще всего говорят о «третьем пути» или об общенациональных интересах.

В президентском послании Дмитрий Медведев тоже сделал реверансы обоим флангам. С одной стороны, он напомнил, что по Конституции Россия является государством социальным. С другой стороны, высказался в защиту бизнеса от произвола бюрократии. В результате каждый услышал то, что ему больше нравится.

Новая риторика была идеально разыграна и Бараком Обамой, который виртуозно использовал свой лозунг «Change!». Лишенное содержания, это слово передавало исключительно эмоцию, энергию намерения и общего желания поменять что-то в расстроившейся действительности. Каждый слушатель наполнял его смутными объектами своего еще не до конца осознанного желания. А беспрерывный повтор этого лозунга создавал не только иллюзию понимания, но и чувство сплоченности большого коллектива, единого национального движения.

Всеобщая готовность принять пустую риторическую формулу возможна только в обществе, где господствует потребительская культура. Где желание принимают за реальный объект. Где принято желать «за компанию» — только потому, что того же самого хочет кто-то еще. Благодаря повсеместно предлагаемому кредиту мы как потребители можем получать удовольствие от обладания тем, что еще не заработали. А всеобщая погоня за эфемерным желанием ускоряет наслаждение. Это карнавал подражательности. Как же говорить с этими людьми? Особенно сегодня, когда пришла пора расплачиваться по кредитам, когда кризис включил механизмы массовой паники, когда все боятся потерять капитал и никто не знает, куда инвестировать. Всех охватила нерешительность, и все подражают друг другу в этой нерешительности. Но новые лидеры, похоже, нашли свой ключик — это обещание перемен, риторика перманентной революции.

Отсюда нерешительность политологов в идентификации их идеологии. Майкл Урбан довольно неуверенно охарактеризовал Обаму как левого политика: «По мере приближения выборов Обама начал быстро смещаться в сторону центра и правого крыла. Он, очевидно, понял, что сегодня ему нельзя быть слишком левым — может быть, позже. И стал консервативнее, хотя по-прежнему верен тем идеям, которые высказывал в последние годы в области образования, здравоохранения, занятости. Но компромиссов стало больше».

То же самое можно сказать о «правом» Саркози, которого кризис вынудил выступить с неотличимой от левых критикой финансового капитализма. Его агрессивные нападки на биржевых спекулянтов буквально выбили почву из-под ног у социалистов. Левые лишились собственной повестки дня, поскольку после революционных речей Саркози вынуждены повторять то, что он уже сказал.

Это поколение отцов имело какие-то словесные табу, например, не позволяло себе играть такими словами, как «революция». Но когда коммунизм, обладавший монополией на революционную риторику, ушел с политической сцены, новые политики-прагматики оседлали эту фигуру речи, которая зажигала массы нужной энергетикой и направляла социальный протест в нужное электоральное русло. Новые лидеры не боятся рискованной игры с желаниями и страстями масс.

Таким образом, новый стиль, с одной стороны, демонст­рирует энергичный революционный пафос, с другой — избегает драматизации правых и левых ценностей. В этом он сильно отличается от риторики традиционных элит, предпочитающих речь «терапевтическую» — нормализующую, успокаивающую массы.

В России новая риторика не освоена только потому, что кредит у нас так и не успел стать дешевым и повсеместным, но и у нас право-левый конфликт исчерпан еще в 90-х, и теперь все партии свободно используют и капиталистическую, и социалистическую фразеологию.

Интеллигенты-юристы

Сточки зрения социальной биографии, политиков новой генерации объединяют еще две детали. Во-первых, они выросли в семьях, которые у нас принято называть интеллигентными. Во-вторых, как правило, все они получили юридическое образование. Нынешний президент России является интеллигентом во втором поколении. Национального лидера с таким социальным происхождением наша страна не знала со времен Владимира Ленина.

Отец Дмитрия Медведева, Анатолий Афанасьевич, в 1952 году окончил Краснодарский институт пищевой промышленности и в том же году был принят в члены ВКП(б). За годы своего студенчества он не получил ни одной четверки — был круглым отличником. Его однокурсник, ныне доцент кафедры технологического оборудования КубГТУ Василий Нечаев, вспоминает: «По характеру он был педант: в разговоре всегда требовал конкретики, в учебе был дотошным… Друзей у него особых не было, со всеми сохранял ровные отношения. Любой разговор переводил на науку».

В этой характеристике есть одна общая для интеллигенции, особенно ученой, патология: культивируемый в науке идеал объективности в реальной жизни оборачивается отчуждением интеллигента от того социального пространства, из которого он вышел. Эмоциональные связи с социальной средой, с национальным контекстом разрушаются. Жизненный энтузиазм и вдохновение, с которыми Афанасий Медведев строил коммунизм в краснодарской станице, его сын инвестировал в науку. В еще большей мере этим эмоциональным дефектом страдают юристы, всегда апеллирующие к букве закона или регламенту.

Университетским профессором права был отец премьера Сапатеро, свято хранивший семейные социалистические традиции. Именно с отцом Хосе Луис долгими вечерами вел беседы о политике, праве и литературе. Закончив на отлично школу, будущий премьер пошел по стопам отца и поступил на юрфак Лионского университета, а получив в 1982 году диплом, остался там на 4 года преподавать основы конституционного права.

Страсть к науке, и особенно юриспруденции, не помешала молодому юристу сделать политическую карьеру. В 1986 году он стал самым молодым членом парламента. А в 2000-м привел свою партию к победе на национальных выборах.

В отличие от Медведева и Сапатеро, Николя Саркози в учебе усердия не проявлял. Но тем не менее в 1978 году закончил Институт политических наук в Париже и стал дипломированным специалистом по государственному праву, а затем адвокатом, специализирующимся на коммерческом праве и недвижимости.

Барак Обама, будучи студентом Колумбийского университета, вел жизнь отшельника. В этот период он увлекался чтением Блаженного Августина, Ницше и прочей философской литературы. Он так много читал, что, по его собственному признанию, превратился в асоциального типа. Больше всего в это время он был привязан к своему соседу по лестничной клетке — немому старику. Интенсивный духовный поиск заставил его пересмотреть убеждения, в которых воспитала его мать-атеистка. И в 27 лет Обама стал протестантом. Примерно в это же время он получил диплом юриста.

Дипломы Колумбийского университета и Гарвардской школы права открывали перед ним многие двери. И он сделал сразу несколько карьерных ставок: начал преподавать конституционное право в Чикагском университете; трижды избирался в сенат штата Иллинойс, а в 2004 году стал сенатором США; и, наконец, стал сначала социальным работником, а потом адвокатом, специализирующимся на защите гражданских прав.

Дмитрий Медведев, следуя примеру отца, мечтал о карьере ученого. Закончил юрфак Ленинградского университета (1987), защитил диссертацию (1991) и в общей сложности около 11 лет преподавал право в alma mater. Что не мешало ему параллельно использовать свои юридические знания в бизнесе и политике. В 1991–1996 годах он работал экспертом в комитете по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга, во главе которого стоял Владимир Путин.

Вряд ли можно назвать случайностью тот факт, что подав­ляющее большинство представителей новой генерации политиков — юристы. Право стало универсальным кодом современной культуры, оно в одинаковой степени востребовано в бизнесе, в политике, на государственной службе, в общественной работе.

Кроме того, право — это нейтральный инструмент, доказавший эффективность в разрешении самых разных конфликтов: этнических, политических, хозяйственных. Это язык, позволяющий говорить отстраненно там, где прошлое поколение политиков опиралось на ценности, религию и политические убеждения, — язык прагматиков.

Современные вызовы

На первый взгляд кажется, что конфликты и противоречия в международных отношениях возникают из-за проблем коммуникации и различия ценностей — разные политические и религиозные культуры, менталитет и тому подобное. Но глобализация совершила то, что раньше казалось фантастикой: посади сегодня за общий обеденный стол Обаму, Саркози, Медведева и Сапатеро, им будет проще найти общий язык и интересы друг с другом, чем со своими дедушками и бабушками, но только при одном условии — если они будут общаться как частные лица, а не как политики. Простота общения исчезает в тот самый момент, когда люди перестают представлять только себя. Проблемы с ценностями и различия традиций и убеждений выходят на первый план, когда они пытаются представлять интересы тех, кого за столом переговоров нет, — тех или иных этнических сообществ, корпораций, наций.

Глобализация многократно сократила культурную дистанцию между цивилизациями и мирами. Но ресурсы, финансовые и природные, по-прежнему остаются ограниченными. А в период кризиса конкуренция за них многократно усиливается.

Поэтому вряд ли конфликты современности можно решить с помощью общего языка. Скажем даже резче: их вряд ли удастся гасить даже с помощью общих ценностей. У нового поколения элит подход прагматичный — как в бизнесе.

Общие ценности — это, конечно, хорошо, но интересы-то у всех свои, частные. И на пике конфликта каждый из них будет готов сказать: «Ничего личного, только бизнес».

Поможет ли Бараку Обаме, христианину с мусульманским именем, его сложная идентичность стать универсальным посредником? По материнской линии он — наследник ирландской, английской культуры, по отцу и отчиму — кенийской и индонезийской, по месту проживания, Гавайям, — полинезийской, китайской, японской; плюс как профессиональный адвокат он занимался в Чикаго социальной работой и прекрасно знаком с афроамериканским менталитетом. Столь богатая культурная родословная может помочь самому Обаме ориентироваться в конкретных ситуациях, но вряд ли поможет тем сообществам, которые рассчитывают на его представительство. Барак Обама — человек, а не институт.

Новый политический стиль, с одной стороны, демонстрирует энергичный революционный пафос, с другой — избегает драматизации правых и левых ценностей. В этом он сильно отличается от риторики традиционных элит, предпо-читающих речь нормализующую, успокаивающую массы

То, что премьер Сапатеро одинаково ценит гений правого консерватора Хорхе Луиса Борхеса и левого радикала Габриэля Гарсия Маркеса, не помогло ему избежать критики и справа, и слева. Хотя сам Сапатеро не раз называл себя сторонником политики примирения, его риторика примирения на практике иногда становилась причиной политических расколов. Так, призывая к реабилитации жертв франкизма, к  сносу многочисленных памятников диктатору Франко, он невольно спровоцировал в Испании новый политический раскол. А вывод войск из Ирака и восстановление отношений с Кубой поссорили испанцев и американцев: президент Буш даже отказался говорить с Сапатеро, когда тот позвонил ему, чтобы поздравить с победой на прошлых выборах.

Есть одна общая для интеллигенции, особенно ученой, патология: культивируемый в науке идеал объективности в реальной жизни оборачивается отчуждением интеллигента от того социального пространства, из которого он вышел

Также, особенно по мере углубления кризиса, президенту Медведеву будет крайне сложно представлять весь российский народ в целом — и бизнес, и средний класс, и пенсионеров, и бюджетников, и провинцию, и столицу, и русских или нерусских. Никакой гуманизм не поможет сделать жизненно важные ресурсы одинаково доступными для всех сразу. Мудрость политика заключается в умении делать выбор из ограниченных возможностей. Например, в пользу поддержки определенных социальных групп и профессиональных сообществ, потому что именно они в данный момент приносят обществу большую пользу. Но политик неизбежно думает также и о своем политическом долголетии и ищет себе сильных союзников.

По мере углубления кризиса президенту Медведеву будет крайне сложно представлять весь российский народ в целом — и бизнес, и средний класс, и пенсионеров, и бюджетников, и провинцию, и столицу, и русских, и нерусских

Нравится нам это или нет, но именно в этом состоит суть политического прагматизма, который исповедует новое поколение лидеров. «Ведь прагматизм — это умение по-разно­му действовать в разных ситуациях», — считает профессор Урбан. Первые разочарования части американских избирателей принесет выбор, который президент Обама сделает, когда приступит к формированию своего кабинета. Да, собст­венно, он уже кое-кого разочаровывает, считает Урбан, ведь «в команде Обамы нет радикалов — в смысле, людей, которые способны осуществить перемены. Это все те же люди, которых мы уже видели — до Буша, при Клинтоне, — то есть неолибералы. А что такое неолибералы? Это те же неоконсерваторы — за вычетом агрессивной внешней политики».

Заявление Медведева о размещении ракетного комплекса «Искандер» в момент, когда Америка сделала выбор в пользу Обамы против Маккейна, тоже заслуживает политической оценки. Но не с точки зрения агрессивности, а с позиций эффективности этого политического демарша. Позволит ли он в перспективе сломать планы строительства ПРО у российских границ? Или, наоборот, осложнит ситуацию для тех, кто в Европе и США выступает за налаживание деловых контактов с Россией?

Только такая оценка — избегающая ценностей, в духе эффективности и презираемой когда-то «реальной политики» и геополитики — сегодня кажется единственно возможной. Петер Слотердайк, известный немецкий консервативный философ, объясняет убогость современной политики так: «Европейцы отказались от героизма в пользу консюмеризма». Что такое в его устах героизм? Это возвращение масс к политическому риску, к реальной борьбе — в форме либо борьбы цивилизаций, либо социального противостояния богатых и бедных. Слотердайк не говорит о том, что новый цикл политической борьбы — дело желания или выбора. Он просто предрекает его неизбежность.

Ведь сегодня даже миллиардерам угрожает банкротство. Единственный прочный институт, который может удержаться на плаву, — это государство. Не потому, что оно политически господствует над всем остальным, а потому, что управляет налогами. У него в руках самая лучшая сберегательная книжка, которая является источником его власти. До кризиса мы не замечали, что за нашей спиной национальное государство превратилось в основную рыночную силу.

И новые политики, такие свободные и современные, будут просто вынуждены стать провозвестниками эпохи «пост­демократии» и усиления государственного диктата.

Фото: GAMMA/EYEDEA/EAST NEWS; CORBIS/RPG; AP; REUTERS; ТВОЙ ДЕНЬ; GAMMA/EYEDEA/EAST NEWS; CORBIS/RPG; ИТАР-ТАСС; AFP/EAST NEWS; GAMMA/EYEDEA/EAST NEWS; AP; REUTERS; GAMMA/EYEDEA/EAST NEWS; CORBIS/RPG; AP

При участии Павла Бурмистрова

У партнеров

    «Русский репортер»
    №43 (73) 13 ноября 2008
    Геополитика
    Содержание:
    Цвет президентов

    От редакции

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Актуально
    Репортаж
    Путешествие
    Фотополигон
    Реклама