Алексей Герман-старший режиссер

Как бы вы определили понятие «авторитет» в искусстве?

Самую лучшую формулировку подсказала мне моя мама: «Искусство — это когда я не стесняюсь за дяденек и тетенек, которые произносят тексты, танцуют, играют Бетховена… когда мне не стыдно за то, что они вынуждены таким образом зарабатывать свой хлеб. Ведь они чьи-то отцы, сыновья, может быть, любимые». Есть те, кто работают хуже тебя, и те, кто работают лучше. И авторитетом, конечно, является тот, кто работает лучше.

Насколько важна гражданская позиция художника?

Какая там позиция?! Художник может быть ничтожным человеком в быту, но важно то, что он сделал в искусстве, а не то, что думал или скрывал, или чего боялся, или как шепотом говорил жене: «Зачем я это сделал, зачем?! Они меня задавят».

Влияет искусство. Но сейчас в России этому не придают значения. Сейчас никто никаких перемен не ждет. Кроме того, огромное число интеллигентов умерли или уехали, а народившиеся стали в большинстве иными. Мне непонятно, над чем они заплачут, а над чем засмеются.

То есть художник не должен иметь выраженную общественную позицию?

Мне кажется, нет. Допустим, Володя Бортко снял очень хорошую картину «Собачье сердце», а потом вступил в коммунистическую партию — но этот факт для меня ничего не изменил. Потому что мне как нравилась его картина, так и нравится. А тут я посмотрел «Тараса Бульбу». Гоголь — может быть, самый крупный наш писатель. «Тарас Бульба», вся его образная система — это поэма. А получилось — наш адекватный ответ на размещение американских стратегических ракет в Польше, и ничего больше.

Существует ли сейчас единая шкала ценностей в российской культуре?

Нет, все враздрызг. Прежние, советские, идеи оказались ложными, и мы с грохотом от них отказались. Но потом на первый план выдвинулись жулики — в результате мы отказались от Сахарова, народ отказался от либералов, слово «демократ» стало бранным. Религиозные ценности в души всерьез не проникли, а являются скорее сигналом «свой-чужой». И все как-то тихо, незаметно.

Сейчас мы плавно движемся в обратном направлении. Я вот жду, когда мы со всей откровенностью скажем: «Уважаем тоталитарные ценности».

В советские годы авторитет в культуре во многом основывался на противостоянии власти. А сейчас?

Да, тогда это была базовая позиция. А сегодня позиций миллион. Зато очень легко ссылаться на бога и говорить, чего бог хочет, чего бог не хочет, хотя никто ничего про это не знает, верно? Единой системы ценностей у интеллигенции сейчас нет. У всех свое представление, что хорошо, что плохо. Я вот считаю, что мы со Светланой (Светлана Кармалита, соавтор и жена режиссера. — «РР») одинаково понимаем, что такое хорошо и что такое плохо. А уже за пределами нашего дома таких людей мало, совсем мало. Вот ссора в Союзе кинематографистов — вроде бы пустяк, но когда один кинематографист называет другого достойнейшего человека «вором», то дальше весь этот союз надо вымести метлой и заколотить досками.

Что нужно, чтобы появилась общая система ценностей?

Для того чтобы выросли декабристы, понадобилось сто или сто пятьдесят лет непоротого дворянства. У нас такого времени не было. Было пять лет непоротых художников. Поэтому они ничего и не могут и по свистку собираются под любые знамена. Но существуют отдельные люди, которые этого не делают. А мне уже поздно собираться под знамена: мне политика неинтересна.

Насколько для вас важна культурная среда? Раньше ведь было общее пространство сопротивления…

Вместе никогда не противостояли. Вместе всегда трусили и предавали друг друга. Когда я снял «Мой друг Иван Лапшин», то со мной перестало здороваться огромное количество людей, которых я считал своими друзьями. Помню, как мы со Светланой оставались всегда одни. Я никому не желаю зла, но что было, то было, и эта память во мне — до смерти.

То есть можно сказать, что авторитетная личность — это одиночка?

В общем да, всегда отдельно. Но всегда вокруг нее в момент успеха собираются разные люди, которые в случае неприятностей исчезают, знаете ли, как туман.