Юрий Манин

Какой смысл вы вкладываете в понятие научного авторитета?

Я, простите, предпочитаю не пользоваться такой категорией. Есть отношения учитель — ученик, и это одни примеры, есть влиятельные научные администраторы — и это другие примеры. Тут нельзя обобщать.

Давайте начнем с администратора. Должен ли быть президентом академии или директором института самый влиятельный математик, самый знаменитый физик — или требуются другие качества?

Для меня идеалом научного администратора является Иван Георгиевич Петровский (математик, в 1951–1973 годах ректор МГУ. — «РР»), о котором у меня почти нет личных впечатлений. Я с ним общался ровно три раза в жизни. Когда он умер, я с изумлением прочел в «Химии и жизни» статью «Человек с 10 тысячами добрых дел». Автор физик, и, говоря «10 тысяч», он имел в виду не какую-то метафору: он произвел статистические вычисления — оценил круг знакомств Петровского, который пересекался с его собственным, и провел среди этих людей опрос.

Одно или два из этих 10 тысяч добрых дел приходятся на меня. К примеру, Петровский помог мне поступить в МГУ. Дело было так: в девятом классе я написал работу по теории чисел, которая заняла второе место на всесоюзном конкурсе студенческих работ, а через год, поступая с золотой медалью на мехмат, я от усталости не прошел собеседование, и меня не приняли. Петровский организовал новую комиссию во главе с Гельфондом — и меня зачислили. Все, что я узнавал впоследствии о Петровском, меня поражало: как человек, не будучи членом партии, назначенный на пост ректора Сталиным, ухитрился прожить жизнь вот таким благодетелем научной среды? Какой у него был характер, я не знаю, но он был «организатором науки», близким к идеальному.

Если говорить о самих занятиях наукой, можно ли здесь обойтись без авторитетов?

Некоторые обходятся: для нормативного ученого проблемы авторитетов не существует. Нормативные люди — это те, кто в любой ситуации знает, как все должно быть. И поэтому они с чрезвычайной энергией и агрессией защищают свою точку зрения, которую считают объективной истиной. В аргументах такого человека может присутствовать ссылка на авторитеты, но совершенно не обязательно.

Но бывают люди ненормативные, к которым принадлежит ваш покорный слуга. Они в любой момент готовы широко открыть глаза и сказать: «Надо же! А я об этом и не думал. Как интересно!» Это еще и проблема темперамента. Лев Ландау, к примеру, был человеком нормативным. Когда мы начали общаться с физиками в Москве, мы уже по рукопожатию мгновенно узнавали учеников Ландау — они, похоже, унаследовали эту агрессию.

До этого, вероятно, нормативными были многие немецкие математики. Когда Кронекер, к примеру, говорил, что Бог создал натуральные числа, а все остальное — дело рук человеческих, он высказывал норму, в которой сам был абсолютно уверен.

Определяет ли индекс цитируемости научный «вес» математика?

Не определяет, конечно. Настоящее цитирование начинается не тогда, когда ставят ссылку на статью, а когда просто говорят «теорема такого-то».

Часто ли авторитет ученого распространяется за пределы области его специализации?

Вот вам пример — физик-теоретик Эдвард Уиттен. Он был в Москве и заходил к нам в гости в начале 80-х. Первое, что я тогда у него прочел, — это 4-страничная работа, кажется, про преобразование Пенроуза для полного уравнения Янга-Миллса, где, естественно, не было ни одного доказательства. Но я уже знал, что к Уиттену стоит прислушиваться, а результат, который он сформулировал, был чрезвычайно интересный — и в течение года я читал по этой 4-страничной работе спецкурс на мехмате. Я всегда изумлялся, как Уиттен мог увидеть всю эту математику, пользуясь лишь физической интуицией.

Стоит ли политикам прислушиваться к ученым? И могут ли ученые заниматься политикой?

В особых отношениях с политиками наука, на мой взгляд, не должна состоять. В идеальном случае главная цель ученых и университетов — воспитывать граждан, которые — в демократическом государстве — сами и выбирают для себя политиков.