Крылатый пролетарий

• Евгений Гусятинский

Франсуа Озон — enfant terrible французского кино. Уже много лет он издевается над устоями буржуазного общества, к которому сам принадлежит. Он мастер киноэпатажа, за которым не так просто разглядеть его режиссерский профессионализм: Озон способен снять что угодно, перепеть на новый лад не только классиков вроде Фассбиндера и Антониони, но и самый настоящий китч и трэш.

«Рики» — один из самых парадоксальных фильмов Озона, на грани фола. В истории о том, как в семье рабочих рождается ребенок-ангел, у которого вырастают крылья, видят и религиозный подтекст, и антирелигиозный, и сатиру на семью, и защиту семейных ценностей. Многие вообще восприняли эту картину как изощренную издевку над социальным кино про жизнь рабочего класса.

Озон, как некогда Остап Бендер, «резвится». Он играет с публикой, обманывая ее чувства и ожидания. В его предыдущей картине «Ангел» отъявленный китч оборачивается настоящей психологической драмой и превращается в высокое искусство, а в знаменитых «8 женщинах» он столк­нул лбами целые эпохи в лице знаковых актрис французского кино — от Катрин Денев и Фанни Ардан до Изабель Юппер и Эммануэль Беар.

В «Рики», как и везде у Озона, полно обмана. Но на любые, даже самые завиральные, зрительские трактовки того, что происходит на экране, он отвечает: «Почему нет? Все может быть».

Крылья, лапы, хвост

Можно ли сказать, что «Рики» — ваш самый реалистичный и одновременно самый сказочный фильм?

Можно говорить все что угодно. Я за полную свободу восприятия. А фантазия для меня — это элемент реальности и незаменимый инструмент ее познания. Но она приемлема только тогда, когда с ней может идентифицироваться зритель. Мне было важно показать не столько метафизическую, сколько физическую природу Рики. Поэтому крылья у него появляются не сразу, а постепенно. Мы ориентировались на то, как крылья появляются у птенцов: сначала это странные шишки на теле, потом они прорываются сквозь кожу и переходят в конечности, затем появляются перышки. Все это довольно неопрятно и физиологично. Да и цвет у крылышек Рики коричневый, а не ангельски белоснежный.

Так Рики не ангел? Тогда кто он такой? С коричневыми крыльями?

Мне очень понравилась идея, что экстраординарный ребенок рождается у абсолютно ординарных людей, чья жизнь скучна, однообразна и вся в серых тонах. Мой предыдущий фильм — «Ангел» — рассказывал о женщине, которая использует фантазию очень банально: как средство убежать от реальности. А в «Рики» фантастические события помогают главной героине принять реальность такой, какая она есть, — как что-то рутинное и не имеющее будущего. Но такое приятие уже и есть освобождение от реальности.

Отец Рики — иностранец, чужак. Это важно?

Да, здесь я играю с идеей, что чужак меняет гармонию в том пространстве, в которое он попадает. Точно так же и всякий ребенок — чужак: он меняет отношения внутри пары, между мужчиной и женщиной. Рики — это и есть чужой, он странный, отличный от нас, но при этом обладающий преимуществами, которыми не обладаем мы. В моих фильмах всегда есть герои-чужаки, которые куда-то приходят и полностью меняют там обстановку. В «Ситкоме» (в нашем прокате более известен как «Крысятник». — «РР») таким чужаком была крыса, сейчас — летающий ребенок.

Как вы работали с младенцем, играющим Рики?

Это было несложно. Я уже снимал ребенка в фильме «Посмотри на море». Мне нравится работать с младенцами. Нужно построить с ними эмоциональную связь, ничего интеллектуального быть не должно. Сложнее всего было договориться с матерью Артура (малыш, который играет Рики. — «РР»). Некоторые младенцы идеально подходили для роли, но их матери в последний момент отказывались отдать их на съемки: боялись. А мама Артура нам очень помогала. Объяснила нам, когда он хочет спать, есть, когда плачет. В результате мы соотнесли его жизненный ритм со съемочным графиком. Артур — очень большой и очень красивый младенец. В кино младенцев принято идеализировать: мы очень редко видим, как они плачут, кричат, гадят, просят есть… А для меня было важно, чтобы младенец был полноценным героем, со своими желаниями и эмоциями.

Может ли чужой — будь то художник, мар­гинал или летающий ребенок — выжить в нашем обществе?

Да, но для этого, как говорит доктор в фильме, ему надо отрезать крылья, сделать его нормальным, таким же, как все. Мать отпускает Рики, понимая, что крылья даны ему от природы и он должен жить своей жизнью. В этом смысле «Рики» — фильм о семье. Я хотел поговорить о том, какое место в семье занимает человек. О том, как новый член семьи изменяет всю ее структуру, особенно, если он не похож на своих родственников.

Веселая семейка

Почти все фильмы Озона — о семье. В «Крысятнике» образцовое буржуазное семейство сходит с ума и пускается во все тяжкие из-за появления в доме обыкновенной крысы. В «5х2» он по стадиям проследил, как распадается идеальная супружеская пара, причем развитие их отношений мы видим в обратном порядке — от драматического развода в начале фильма до счастливой встречи в конце. Главная героиня «Под песком» — овдовевшая женщина, отказывающаяся признавать смерть своего мужа, который пропал без вести. А герой «Времени прощания» — смертельно больной фотограф-гей, решающий перед смертью зачать ребенка и продолжить свой род. Еще в своей первой короткометражке «Фамильный портрет» (1988) Озон фантазировал о том, что было бы, если бы один из его братьев убил всю их семью. Но этот юношеский максимализм давно в прошлом.

Как вы сегодня понимаете идею семьи?

Это то, что во Франции называют «необходимым злом». Семья важна как социальная структура, это последняя опора нашего случайного, расшатанного общества. Семья — это любовь и созидание и одновременно ненависть и насилие. Это то, что необходимо человеку, и то, что он должен преодолеть. Так я думаю сейчас, может быть, через десять лет все изменится и семья станет для меня абсолютной мечтой — чем-то идиллически-безупречным, как в мультфильмах Уолта Диснея.

А как вы относились к вашей собственной семье, когда были маленьким?

Моя семья была моим кошмаром. Я хотел убежать оттуда так же, как этого хочет Рики, но сделал это намного позже. Нас было четверо детей — четверо монстров! Я был самым старшим и самым, по-моему, монструозным. В какой-то момент нужно было просто улететь прочь из этого гнезда — без этого невозможно стать самим собой.

Какой реакции вы ждете на ваш фильм?

Я хочу предоставить зрителю полную свободу. Чем больше трактовок он предлагает, тем лучше. У меня никогда нет какого-то специального месседжа, в этом смысле мне нечего сказать. Я всего лишь рассказываю историю, открываю эту дверь навстречу зрителю, чтобы он мог поместить себя в фильм. Нужно, чтобы зритель сам стал режиссером и снял собственный фильм в рамках моего фильма.

Вы уверены, что зрители готовы к этому? Все-таки не все захотят оказаться по вашу сторону камеры, когда на съемочной площадке умирает больной СПИДом гей или убивают молодую мать, чтобы украсть ребенка.

Кино — это территория рисков и экспериментов. Да, сегодняшние зрители и критики очень консервативны по поводу жанров. Им не нравится, когда их смешивают. Если вы начинаете фильм в духе социального реализма братьев Дарденн или Кена Лоуча, то должны довести эту линию до самого конца.

А я так не хочу. Мне интересно, чтобы весь этот реализм привел в совершенно другую сторону, туда, где вы не ожидаете оказаться. В 70-е режиссеры рисковали намного больше — посмотрите Фассбиндера, Марко Феррери, Бунюэля. Они все время играют с понятием реальности, с тем, что реально, а что нет, отсюда весь их сюрреализм. А сейчас люди не хотят таких экспериментов, боятся. Но я по-другому не могу, я такой по природе.

Французы — ужасные снобы и консерваторы. Например, если актер работает на телевидении, то он там будет всегда, его не возьмут в большое кино. Если он комик, то у него не будет шанса попробовать себя в драме. Я стараюсь быть максимально открытым и уйти от этих стереотипов, поэтому я взял на главную роль Александру Лами — звезду французских телевизионных комедий. Уверен: если кто-то успешен в комедии — значит, он настоящий драматический актер. Комедия — это вообще самый сложный жанр.

Почему зрители боятся экспериментов?

Потому что они боятся непонимания. «Я не понял этот фильм, не знаю, о чем он» — сегодня зритель говорит это с прискорбием и чувством ужаса. Но я тоже не знаю, о чем мои фильмы! Решать все равно будете вы. 

Фото: Gamma/Eyedea pressE/East News; архив пресс-службы  

• Как делать кино сегодня, чтобы изменить мир завтра
• Фильмы
• Почему Каннский фестиваль любит европейцев